To love is a gamble, but i will wager my life for you.

На планете, которая когда-то была родиной многижества грёз, Авантюрин особенно пристрастился к алкоголю. Воскресенье на это лишь улыбается и поднимает свой бокал, чокаясь с ним в жесте тошнотворной вежливости. Авантюрин делает глоток и пустословно отвечает Воскресенью, едва осознавая, что говорит. Всё, что он может сделать — тянуть, тянуть и ещё раз тянуть время, пока Пенакония приближается к своей неминуемой гибели. — Мир - это клетка, — бормочет Воскресенье, — но вместе с этим она может быть позолоченной, красивой. Вы согласны? Эта дрожь в его руках, пустые бледные глаза и слабая безрадостная улыбка. Авантюрин видел всё это так часто, что они больше не вызывают у него никаких эмоций. Всё, что делает Воскресенье – диктует условия своей маленькой игры. Он никогда не почувствует жалости к кому-то вроде него. Желудок Авантюрина сжимается. — Вы сумасшедший. В самом деле. Воскресенье лишь кидает пренебрежительный взгляд. — И это говорите мне именно Вы. И всё же, в реальности у нас с Вами ничего не осталось, господин Авантюрин. Вы это знаете. Останьтесь во сне, и больше не познаете горя. Почему Вы стремитесь освободиться от иллюзии? Почему противитесь? Почему Вы противитесь? Хороший вопрос. Он не знает ответа. Никакие сладкие грёзы, что навевает Воскресенье, не могут заполнить пустоту в его сердце. Авантюрин открывает рот, чтобы ответить, но его прерывает рука галовианца, которая тянется вперёд и насмешливо касается его щеки: мягко, почти нежно. Радужная дымка — точь-в-точь как у ауры Шипе — окутывает, погружая в унылое оцепенение. От этого тошнит. Однако слова эти искушают, дразнят. Мысль о побеге манит настолько сильно, что Авантюрин невольно начинает фантазировать, как сбежит из Пенаконии после бедствия, которое вызовет Воскресенье. Ему всё равно, что случится с этим местом. Он просто хочет вырваться из лап КММ. Авантюрин стоит, глядя в сторону выхода, а смех Воскресенья – отчасти пустой, отчасти грустный – эхом разносится вокруг него, будто сквозь динамики на сцене. — Вы бы хотели сбежать от реальности, я прав, господин Авантюрин? Двери разом захлопываются, и в одном Каменное сердце теперь уверен наверняка: Этот человек безумен.

***

Фестиваль гармонии подходит к своему блестящему финалу, и сладкая грёза наконец-то рушится. Авантюрин задержан за попытку побега и, в ожидании суда, отправлен в одну из охраняемый камер Пенаконии, совместно созданных КММ и новой Семьёй. На самом деле, его это не особо волнует. Хоть и перспектива умереть не отвращает Авантюрина, велик шанс, что он, благодаря своей удачи, загадочным образом тянущейся красной нитью через всю его жизнь, вновь выйдет сухим из воды. Это не первый и не последний раз. И он был совершенно спокоен. Пока не встретил человека, которому досталась соседняя с ним камера. Человека, которым, так уж вышло, являлся бывший глава клана Дубов.

***

В щелях клетки, куда попадают лучи солнечного света, Авантюрин выращивает цветок. Семя залетело внутрь и застряло между камнями, и последние несколько дней Авантюрин заботливо поливал его. "Потому что все заслуживают шанса на жизнь", — однажды сказала ему сестра. "Даже мы?" - спросил он. "Да, Какаваша. Даже мы." Авантюрин сидит, повернувшись спиной к галовианцу. Он ни за что не станет лишний раз завязывать беседу с ним. Находиться в одной тюрьме — уже глубокое оскорбление. Что ещё хуже: последние два дня Воскресенье постоянно бормочет что-то себе под нос, и это не только мешает Авантюрину спать, но и портит его вполне неплохие деньки. Позади слышится трепетание крыльев, он оборачивается и видит, как Воскресенье пристально изучает его. Губы кривятся. Здесь нет нужды в напускной вежливости. — Что на этот раз, ангел? Воскресенье с интересом смотрит на печальное маленькое растение, чьи зелёные листья тянутся к свету. — Бедняжка. — Хм? – Авантюрин на всякий случай добавляет ещё немного воды. — А тебе-то до него какое дело? Воскресенье мельком оглядывает мужчину, нимб освещает скептицизм, написанный на его лице, которое почему-то кажется одновременно самодовольным. — Как жестоко с твоей стороны. — Что именно? — Заставить его гнить в одной камере с тобой. Я испытываю только жалость. Извечная улыбка Авантюрина сменяется сердитым взглядом. Он никогда раньше не встречал никого настолько раздражающего. Каменное сердце умело сохранял спокойствие перед любыми людьми — это его самая удивительная черта, как он сам считает. А потом появился Воскресенье со своими жеманными, пассивно-агрессивными, нахальными замечаниями, от которых кровь закипает так сильно, что вот-вот начнёт испаряться. Последующие слова Авантюрина звучат на порядок менее доброжелательно, чем обычно. — Если не можешь сказать ничего дельного, то я бы посоветовал помолчать. — О, воистину, Авантюрин, ты дурак. Тратишь время на обречённую жизнь. — Пожалуйста, замолчи. — А если я этого не сделаю? Авантюрин вежливо улыбается ему и поворачивается спиной, стиснув зубы. — Не ответишь? Как грубо, — вздыхает Воскресенье, прислонившись к решётке и трепеща крыльями на солнце. — Хотя, возможно, ты не заботишься о хороших манерах, это вполне характерно для твоей расы. Остатки доброжелательности, которые Авантюрин всё ещё питал к этому человеку, мгновенно испаряются. — Ты не в том положении, чтобы паяснячить. Гнев в его словах удивляет даже его самого. Обычно он не теряет самообладание столь быстро. Если, конечно, это не Воскресенье, потому что в его присутствии Авантюрин готов неметафорически взорваться в любой момент. — Ты заставляешь его жить среди этих дряхлых маленьких камушков, — фыркает галовианец. Рука Авантюрина замирает в воздухе, когда он гладит маленькое растение. — И на что же, позволь спросить, ты намекаешь? — Оно будет страдать. Так зачем трястись над ним? — Тебя это правда так сильно волнует? — многозначительно спрашивает Авантюрин. — Верится слабо. — Лучше бы ты позволил ему умереть. – Перья Воскресенье слегка шелестят, он поднимается с земли, словно птица в клетке, расправляющая крылья, и зевает. — Эоны, в обычной жизни ты на удивление глуп, если быть откровенным. Авантюрин хочет свернуть ему шею. — Ты просто завидуешь, что у цветка больше надежд на будущее, чем у тебя, — бормочет он. — Я вернусь во главу Семьи раньше, чем ты успеешь оглянуться, — огрызается Воскресенье, хотя даже сам себе не верит. — И когда это произойдет, ты будешь гнить здесь вечно. Авантюрин смеётся и прислоняется к решётке между ними, наслаждаясь оскорблённым выражением лица Воскресенья. — Перья тебе на шляпу. — Это был сарказм? — Считай как больше нравится. Щёки Воскресенья вспыхивают от возмущения. Он хватается за прутья, приближается к лицу Авантюрина и по-детски хмурится. Тот лишь улыбается сладко-сладко. — Что такое? Сказать нечего? С этими словами он перестаёт слушать, не обращая внимания на разглагольствования Воскресенья за своей спиной. Втайне Авантюрин молится, чтобы его непредвиденный сосед рано или поздно покинул это место. Желательно рано. Когда это наконец произойдёт, ему придётся терпеть на один раздражающий фактор меньше. Но он не ожидал, что этот проклятый человек воспримет его слова так серьёзно. Не думал он и о том, что Воскресенье возьмет дело в свои руки.

***

Спустя две недели их пребывания, к Воскресенью наведывается гость. Мужчина - скорее по привычке - выбирает самый затемнённый угол напротив решёток и терпеливо ждёт, когда на него обратят внимание. Авантюрин замечает его первый. Галлахер. Каменное сердце уже сталкивался с ним несколько раз раньше, не все эти разы можно назвать приятными, но он, безусловно, знает его. Галлахер молча стоит, ожидая, когда молодой ангел сделает свой ход. На лице Воскресенья мелькает отвращение, когда он оборачивается и понимает, кто перед ним. — Ого! – галовианец заметно ощетинился при виде этого человека. — Чему я обязан визиту пса Семьи? — Я здесь не от их имени, — чётко и по-деловому поясняет Галлахер. — Семья не хотела, чтобы я передавал тебе это, но я настоял. — Передавал что? Рассказывай, Галлахер, не испытывай моё терпение. Это совершенно новый вид враждебности, который Авантюрин никогда не видел даже по отношению к себе. Галлахер вздыхает с легким раздражением. – Прошлой ночью навредили твоей сестре. Нимб Воскресенья мерцает и гаснет, замирая в воздухе. Он встает, голос его пронизывает внезапное чувство настойчивости. — Как это произошло? — Кто-то подсыпал яд в её напиток. Она успела сделать несколько глотков. — И? Как она сейчас? — тревога полностью исчезает из его голоса, сменяясь холодным спокойствием, скрывающим нотку страха. Он всегда знал. Отпусти Зарянку – и она полетит, но другие всегда найдут способ сбить её. Да, конечно, она будет свободна, но какой ценой? Рука дрожит, Воскресенье сжимает её в кулак, чтобы это не было заметно. В его сознании вспыхивают ярко-красные образы из кошмаров: Зарянка повторяет судьбу их матери. На их семейном кладбище появляется ещё одна могила. Мир оплакивает её кончину. Он не простит себе, если позволит своей сестре умереть. – Будь уверен, в больнице её сумеют поставить на ноги. Образы в его голове исчезают так же быстро, как и появляются, и он подавляет вздох облегчения. — Значит, она в порядке? Мгновение тишины. — Она обязательно поправится. Ответ слишком запоздалый, слишком вульгарный, в голосе Галлахера слышится нерешительность, которую Воскресенье ни с чем не перепутает. — Мне нужно уйти, — говорит Галлахер дрогнувшим голосом и поворачивается к выходу. — Нет. Постой. Почему ты вообще мне сочувствуешь? Галлахер на мгновение замедляется, его взгляд встречается с прищуренным глазами Воскресенья, но взгляд не отводит, хотя и чувствует себя несколько не в своей тарелке. — Я подумал…что ты, как минимум, заслуживаешь знать. Ты её брат. Воскресенье приподнимает бровь в жесте подозрения. — Как непривычно любезно с твоей стороны. — Уж какой есть. Воскресенье чувствует перемену в воздухе. Пахнет виной. Потому что он до сих пор чувствует себя плохо, даже спустя столько времени. Потому что он видит человека, закутанного в плащ злодея, и вспоминает его с нежностью, в которой не признаётся. Он всегда был таким скрытным в своей мягкости. — Ты меня жалеешь. Снова используешь этот свой тон. — Тон? Какой тон? — Значущий, что она на самом деле не в порядке, — шепчет Воскресенье, — я прав? — Просто прими эту весть как должно и радуйся, что я вообще решил тебя уведомить. Гнев, беспокойство, недоверие — всё это просачивается сквозь трещины в его фарфоровой маске, когда тень Воскресенье нависает над Гончим. — Я знаю тебя, Галлахер. Ты ничего не сможешь от меня скрыть. Галлахер выдерживает паузу. Затем качает головой с серьезным выражением на лице. — Я рассказал тебе, потому что это право брата — знать, что жизнь его сестры под угрозой. Она в больнице, в надёжных руках. — В надёжных руках, — насмехается Воскресенье, его тусклый нимб отбрасывает тень на лицо, когда он хватается за прутья, а крылья распахиваются. — Скажи, Галлахер. Как сейчас дела у Зарянки на самом деле? На его лице в равной степени считаются мольба и страх. Галлахер вздыхает. — Я упустил одну маленькую деталь, потому что знал, что ты поднимешь шум, — говорит он наконец. — Состояние тяжёлое. Сейчас она в отделении интенсивной терапии. Воскресенье бледнеет, становится словно меловой статуей. В глазах читается тревога. — Я требую встречи с ней. — Это противоречит протоколу Семьи. Ты это знаешь. — Как и твоё присутствие здесь, — ледяным тоном отвечает Воскресенье. — Отведи меня к ней. — Мы оба знаем, что это нарушение устава. Ты ставишь под угрозу не только свою жизнь, но и мою. Не будь эгоистом. Щёки Воскресенья вспыхивают, а сердце сжимается при мысли об эгоизме. Ведь всё, чего он когда-либо хотел — отдавать. Он протягивает руку и хватает Гончего за ошейник, сильно встряхивая его, глаза горят яростью. — Будь уверен, я найду способ увидеться со своей сестрой. Галлахер легко разжимает его пальцы и отступает назад. Его дымчато-красные глаза впиваются в Воскресенье, пронзая своей фамильярностью, своей поразительной грубостью. — Я был достаточно любезен, чтобы уведомить тебя. Не испытывай судьбу. Суровый взгляд Воскресенья смягчается. — Галлахер, – умоляет он. Есть что-то более глубокое за тем, как крепко Воскресенье сжимает руки Галлахера. Настолько крепко, что у того белеют костяшки пальцев. На долю секунды Авантюрин клянётся, что видит, как Воскресенье благоговенно и нежно смотрит на Галлахера. А затем отводит взгляд. Галлахер отступает назад. — Мне пора, - говорит он. Воскресенье не останавливает. Его фигура кажется меньше, чем когда-либо, когда он наблюдает, как Гончий поспешно удаляется. Как только дверь за ним захлопывается, Воскресенье разворачивается и складывает руки на груди, а Авантюрин устремляет взгляд в сторону, делая вид, что не был увлечён их разговором, и в довольно неубедительной позе замирает над цветком. — Перестань притворяться, — фыркает Воскресенье. — Мы оба знаем, что ты подслушивал. Авантюрин раздражённо щурит глаза. — Ну, довольно трудно было этого не делать, учитывая, как вызывающе громко вы обсуждали всё это. Воскресенье выходит из себя. — Жизнь моей сестры под угрозой. Прояви хоть немного уважения. — А я-то какое к этому имею отношение? По-моему, ты должен обсуждать это с Галлахером. Воскресенье сжимает челюсти. — Мне нужно, чтобы ты согласился с моим планом и помог мне сбежать отсюда завтра утром. Маленькая чашка, которую держит Авантюрин, дёргается, переливая воду через край, и замирает в воздухе. Цветок дрожит, промокнув насквозь. — Ты глупый, Воскресенье — говорит он наконец. — Очень храбрый, но такой глупый. — Просто подсоби мне немного, пожалуйста. — Ты же понимаешь, что если тебя поймают, это будет стоить тебе жизни? — Я знаю, — резко отвечает Воскресенье. — За Недотёпу меня принимаешь? — Ты во многом ведёшь себя как один из них. Воскресенье бросает на него презрительный взгляд. — Это был риторический вопрос. — О, Эоны, — вздыхает Авантюрин. — Понятия не имею, почему я вообще должен тебе помогать. Выражение лица Воскресенья одновременно несчастное и раздражённое. — Ты действительно ужасен, знаешь? — Я лишь предупреждаю, что это плохая идея. — А я говорю, что тебе нужно перестать контролировать всё, что я делаю. — Уверен, с госпожой Зарянкой всё будет в порядке, — упрекает его Авантюрин. — Врачи Пенаконии - лучшие из лучших. — Ты не понимаешь, — Воскресенье не отступает. — Авантюрин, прошу. Отчаяние, которое он демонстрирует, — редкая, ужасающая вещь. И всё же это означает, что, видимо, этому человеку есть ради чего упорствовать. Всегда странно впервые увидеть монстра в человеческом обличье. Сбегать, чтобы увидеться с сестрой, — ужасная идея, и Авантюрин может с ходу назвать по меньшей мере двадцать причин, почему. Но почему-то он не думает, что Воскресенье прислушается к его советам. Ему всё равно, что случится с бывшим главой клана Дубов. В любом случае, это не его дело. — Хорошо, — отвечает он коротко. — Делай, что должен. Только помни, если тебя поймают – я предупреждал. На этот раз Воскресенье не насмехается над ним. Его ответ звучит немного неуверенно. Неуверенно, но искренне. — Спасибо. Я ценю это. Знай, что, несмотря на твоё поведение, я тебе очень обязан. Авантюрин мысленно отмечает, что нужно будет взыскать этот долг с Воскресенья, когда его волоком притащат обратно в камеру.

***

Было четыре часа утра, когда Авантюрина оглушил раздавшийся совсем рядом шум. Настолько сильный, что он резко садится на своей неудобной кровати, откидывает одеяло и смотрит на источник грохота. — Воскресенье, ей Эону, только-только рассвело, ты не умрёшь, если будешь вести себя немного… И останавливается. Там, где должны были быть зарешёченные окна, зияла дыра. Солнечный свет проникает сквозь неё, словно маяк, освещая фигуру в центре камеры. В комнате пахло дымом и обожжённым гало. И посреди всего этого — Воскресенье, покрытый таким слоем мраморной пыли, что стал похож на статую. Крылья за его спиной были широко расправленны. Статуя двинулась. — Ты не спишь? – Он поджимает губы. — Приношу свои искреннейшие извинения. Я не собирался тебя будить. Ничего менее искреннего Авантюрин в своей жизни ещё не слышал. — "Не собирался"? – Невероятно. – Пожалуйста, только не говори, что ты ожидал, будто я могу проспать такое. Он настороженно смотрит на Воскресенье. Нимб над его головой плавится. От перьев пахнет палёным. Авантюрин морщит нос. — Обычно ты более скурпулёзный. Он знал, что Воскресенье попытается сбежать, но это, очевидно, не лучший способ. Не похоже, что Воскресенье способен на что-то настолько вопиюще очевидное, настолько рискованное. Он слишком чопорный и правильный. Единственное, что его волнует — порядок, неизменность, совершенство. Это совсем не похоже на него — быть таким отчаявшимся. — Пожалуй. — Ты сумасшедший. — Должно быть, так и есть. Авантюрин приподнимает бровь и сдерживает желание фыркнуть. — Делай, что хочешь. — Я уйду. – Воскресенье смотрит на него покрасневшими глазами. — Собираюсь навестить сестру. Не волнуйся, я не собираюсь возвращаться. — Не говори, что я тебя не предупреждал, — произносит Авантюрин, натягивая одеяло до самой макушки. Ему всё равно, что будет с этим человеком. Чем скорее он уйдёт, тем лучше. Неважно как. Когда он снова просыпается, Воскресенья уже и след простыл.

***

Как оказалось, это временное соглашение между Семьёй и КММ образовалось из-за общей цели – помешать Воскресенью. Сердце ангела бьётся где-то в горле, готовое выпрыгнуть в любой момент, пока он волочит за собой согнутое крыло, лежащее у него на спине. Он больше не летает. С подрезанными крыльями это крайне затруднительно, а знакомые однажды сказали, что он похож на курицу, когда пытается взлететь. Теперь ему было уже всё равно. Воскресенье понятия не имеет, что будет делать после того, как покинет это место. Может быть, убежит. Найдёт доброго незнакомца и попросит о временном пристанище. Это не имеет значения. Всё, в чём он сейчас нуждается, — это найти Зарянку и убедиться, что с ней всё в порядке. Шатаясь, с едва функционирующими крыльями, он спотыкается, щурясь от мерцающих потолочных ламп, которые освещают его лицо искусственным голубым светом. Его потускневшее гало мягко светится, пока он бродит по коридорам больницы, заглядывая в каждую палату. Отделение интенсивной терапии на Пенаконии первоклассное. Без сомнений, его сестра в надёжных руках. И всё же он беспокоится. Мужчина проверяет палату за палатой, пока не распахивает дверь последней из них, и тошнотворный цветочный аромат ударяет ему в лицо. Ему приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не закашляться. Когда он снова открывает глаза, то видит, что палата доверху заполнена подарками и открытками с пожеланиями скорейшего выздоровления от фанатов Зарянки. А в центре кровати, напротив открытых окна, вырисовывается силуэт. Воскресенье заставляет себя сохранять спокойствие, подходя к ней. Зарянка лежит, словно голубка, завёрнутая в белые простыни, с кислородной маской на щеках. Воскресенье обращает внимание на её жуткую бледность, на оцепенелость фигуры. — Эй, — голос дрожит, когда он гладит её бледное лицо. — Это я. Твой старший брат. Больничное освещение делало её похожей на труп в морге. Спящий ангел, висящий на волоске от смерти. — Я здесь, рядом с тобой. Надеюсь… ты будешь в порядке, дорогая сестра. Единственный ответ — писк пульсометра на фоне. Он кладёт руку на свою грудь и чувствует, как обеспокоенно она вздымается: вдох-выдох, вдох-выдох – ритмично и печально. У него так много любви, которую он может подарить миру, подарить ей, и всё равно... Как же он сейчас беспомощен. Потому лишь опускается на колени у кровати и делает единственное, что умеет безупречно — находится рядом и присматривает. Ангел-хранитель со сломанными крыльями, защищающий, но так и не обрётший защиты сам. Воскресенье озаряет свой нимб мягким молочно-золотым светом, чтобы придать немного живого рямунца бледным щекам сестры. Я надеюсь, что ты снова взлетишь, Зарянка. Воскресенье шепчет ей истории об их общем детстве, о спектаклях, музыке и мягких игрушках, нежно и с любовью, как будто она может услышать его слова, а сердце лишь сильнее разбивается после каждого безответного вопроса. Но Воскресенье отдаст эту любовь в любом случае, потому что его сердце не может её вместить. Она выливается в рассказах, нежных взглядах и слезах. И только когда он снова поднимает голову с шёлковых простынь, понимает, что уже рассвело. Воскресенье оглядывается на множество подарков, стоящих вокруг её кровати, и от осознания собственной незначительности у него сводит живот. Сейчас он ничего не может для неё сделать. Как после этого он смеет называть себя её братом? Из складок своей одежды он вынимает единственное выбившееся перо и вкладывает его в ледяную руку Зарянки. Затем, словно заботливый отец, он наклоняется и делает то, чего никогда не делал Гофер Древ, – нежно целует в лоб, будто желая спокойной ночи. — Надеюсь, этого не пренебрежимо мало, — шепчет он, а потом встаёт и открывает дверь. В коридоре никого нет. Подавив вздох облегчения, он начинает идти, быстро, но тихо, как его учили всю жизнь. Спокойствие, царившее в палате Зарянки, исчезло, сменившись нарастающим напряжением, как будто вот-вот кто-то выскочит из-за угла. Он проклинает себя за глупость. Даже без возможности летать, было бы целесообразнее выбраться через окно. Позади раздаётся грохот, и Воскресенье едва сдерживается, чтобы не вскрикнуть от удивления, когда чьи-то руки хватают его за талию и пытаются повалить на землю. Мысленно он упрекает себя за то, что не был более осмотрительным. Это один из тех проклятых солдат, который хочет его убить. Он тяжело дышит, разговаривая по своему устройству связи. — Цель в отделении интенсивной терапии. Повторяю, цель находится в… Его слова обрываются, когда размытое серебристо-белое пятно врезается в него и бросает на землю, с силой дергая за волосы. Устройство разлетается на куски. Солдат открывает рот, чтобы закричать. — Не смей двинуться, — шипит Воскресенье, впиваясь ногтями в лицо мужчины и удерживая его челюсть. Солдат сопротивляется ещё сильнее, и его рука наносит удар по нижней губе галовианца. Он морщится, чувствуя на языке железный привкус. За время, проведённое в тюрьме, он совсем растерял навыки ближнего боя. — Сдавайся и веди себя тихо, – шипит Воскресенье. В ответ солдат хватает его за ногу и, лишая равновесия, опрокидывает на землю. Он инстинктивно зажмуривается, когда крыло сгибается под неправильным углом, а ботинок солдата опускается на живот, не давая двинуться с места. Теперь запах крови чувствуется и в воздухе. Паника охватывает разум, взгляд становится нечитаемым. Всё, что чувствует Воскресенье — это страх, страх и страх. Взмахи крыльев затихают, когда он смыкает руки на шее солдата, после чего раздаётся сдавленный хрип, хруст, а затем — тишина. Только тогда Воскресенье отпускает руку и долго смотрит ему в лицо. Солдат — один из членов Семьи. Фактически, под непосредственным подчинением Галлахера. Когда-то, очень давно, они могли тренироваться вместе. Липкий стыд чувствуется где-то внизу живота. Вдалеке завывают сирены. Голоса солдат КММ эхом разносятся по коридору. Воскресенье поднимается на ноги, закрывает глаза и готовится к кровавой бойне.

***

Солдаты возвращают Воскресенье в камеру, укрепляют её и устанавливают за ним наблюдение. — Я же тебе говорил, — бормочет Авантюрин, когда дверь камеры с лязгом закрывается. Галовианец бросает на него взгляд. Одежда пропитана кровью – скорее всего не его собственной, поскольку он не сильно ранен. — Заткнись. Острая боль поднимается в груди Авантюрина. Ему хочется утешить его, но, взглянув на выражение лица Воскресенья, решает этого не делать. Много чести напрягаться ради подобного отношения. Потому Авантюрин просто, вопреки здравому смыслу, бормочет первое пришедшее на ум оскорбление и отворачивается.

***

Без суда и следствия Семья немедленно принимает решение удалить Воскресенью крылья. И дело явно не только в погибших солдатах. Они хотят сделать из него пример для других, чтобы никто больше и помыслить о предательстве не смел. Взять человека, который почти стал Эоном, и превратить его в предостережение для потенциальных предателей. Воскресенье был бы впечатлён этим ходом, если бы не был в нём главным героем. Его прекрасные жемчужно-белые крылья, его мягкие перья и золотое гало – скоро всё это будет отобрано. Ещё и в Резиденция утренней росы, где он прожил более двадцати лет? Зверство. "Ты опасен для всех нас", — сказал Галлахер. Воскресенье складывает и вновь разворачивает письмо с печатью Семьи, надеясь, что слова в нём изменятся, что его судьба каким-то образом перепишется, если он будет смотреть на него достаточно долго. Он обнимает себя крыльями, пытаясь согреться, и успокаивается от шороха перьев, служащих ему опорой и защитой на протяжении многих лет. Это роскошь, которую он вскоро не сможет себе более позволить. — Ты в кои-то веки замолчал. — доносится с другой стороны камеры. — Что же такое тебя беспокоит? — Ничего, что касалось бы тебя, — огрызается Воскресенье. — Не лезь. Авантюрин приподнимает бровь. Если галовианец и любит что-то делать, так это произносить претенциозные речи. Он ни за что не упустит возможности поговорить. Мужчина подходит к разделяющей их решетке. Воскресенье ещё глубже зарывается пальцами в перья и хмурится. Авантюрин неосознанно повторяет его выражение лица. Воскресенье не может понять, издеваются над ним или нет. — Ты не произнёс ни слова с тех пор, как тебя притащили обратно, — продолжает игрок. — Это немного тревожит. Воскресенье бросает на него испепеляющий взгляд, комкает письмо и швыряет его через решётку прямо в лицо Авантюрина, а затем снова угрюмо усаживается в углу своей камеры. Авантюрин перехватывает летящий в него свёрток и бегло просматривает. — Певчая птица потеряет свои крылья? Авантюрин отрывается от письма. — Жаль. Мне очень нравилось, как они выглядели. Не оскорбление, но и не совсем утешение. Кровь прилила к щекам Воскресенья, отчасти от гнева, отчасти от унижения. Вместо того чтобы заговорить, он поворачивается и упирается локтями в зарешеченное окно. Внезапно воцарившееся между ними молчание нервирует. Авантюрин отводит взгляд, почувствовав укол вины. Больше он не издевается над ним.

***

Воскресенье уже давно не кричал. Он множество раз повышал голос в порыве леденящего кровь гнева, от которого глаза загорались ярким золотом. Мог командовать толпами, диктовать им их жизни одним своим голосом. Но никогда в жизни крик ужаса не застревал в его горле. До сих пор - нет. Воскресенье напрягается, сердце колотится от плохо скрываемой паники, пока он прислушивается к суматохе вокруг. Он понимает, что это представление для всей Пенаконии. Вся Семья сидит на своих местах и наблюдает, затаив дыхание, как будто это не более чем театральное представление. Все, кроме Зарянки, которая всё ещё восстанавливается в больнице. Высокопоставленные лица старой Семьи стоят впереди. Они с удовольствием наблюдают, как один из них лишается Божественной благодати. Чистой воды садизм. Его голова запрокинута назад, он пытается бороться. Из горла, словно летящие перья, вырываются хриплые вздохи. — Галлахер, — выплёвывает он, вырываясь из рук солдат, которые удерживают его на месте. — Чёртов предатель. Вслед раздаётся оглушительный крик, стоит лезвиям вонзиться в плоть. В глазах Воскресенья мелькает борьба между рассудком и монстрами, которые прячутся в его сознании, сражаясь за контроль над его ослабленным телом. Все присутствующие, элегантно сложив руки на коленях, в знак нейтралитета отводят взгляд от этой жуткой сцены. Словно они никогда и не были семьёй. Крылья, растущие из головы, падают, их лихорадочное трепетание прекращается. Кровь брызжет на пол алым дождём. Его взгляд исступоенно мечется по сторонам в поисках помощи. На мгновение Воскресенье встречается глазами с Галлахером, и проклятый Гончий, трус, отворачивается от него. На это тошно смотреть. Он вырывает руку из крепкой хватки, и в ответ лезвие делает холодный разрез на его лице. Воскресенье обмякает, тело его оседает, в глазах темнеет от боли. В тишине раздается отвратительный звук рвущейся одежды. Всё равно что птица на забое, бьющаяся под тяжестью мясницких ножей. Перед его глазами мелькает образ Зарянки, лежащей на кровати и хватающей ртом воздух. Воскресенье жмурится, пытаясь избавиться от этого видения. Они хотят шоу, и он был бы рад развлечь их в любое другое время, но не сегодня. Он слишком устал, слишком измотан, чтобы держать артистичную улыбку. Потому он смирно лежит и принимает своё наказание таким, какое оно есть, без всякой гордости и достоинства. Лезвие наносит последний удар. Резкий хруст ломающейся кости отзывается спазмами боли в его сгорбленном теле. Из горла вырывается хриплый вздох, похожий на немое рыдание. Остатки его крыльев падают на холодный пол. Нечто повисает в воздухе, погружая Воскресенье в тишину времени, в тот момент, когда он теряет всё. Он смотрит. Смотрит на семью, которая отреклась от него, и на клетку, в которой он жил. Он видит себя глазами стороннего наблюдателя певчей птичкой, у которой больше нет голоса, раздавленной тяжестью мира, безнадёжной, безжизненной. Воскресенье видет и не узнаёт этого человека. Это никак не может быть он. И вот он остаётся с новой, пустой тяжестью на спине. Каждая кость в его теле пульсирует, ненавидя это нелепое, жалкое подобие человека, в котором он вынужден признать себя. Одинокая слеза падает на пол, как игла, разрезавшаяся мёртвую тишину зала. Время возобновляет своё течение. Вся Семья, не дыша, наблюдает, как в воздухе парят тысячи перьев: серебристо-белых, тёмно-серых, огранённые в красный. На земле дрожит бескрылая птица. Тело больше не прошивает судорога. Рука, дрожа, тянется в сторону вынужденных зрителей. — Прошу, — шепчет он. Нимб темнеет, радужка глаза становится блеклой. Затем он падает в обморок.

***

Авантюрин поднимает взгляд, когда двое солдат затаскивают почти не дышащее тело в соседнюю камеру и небрежно швыряют на пол. Они даже не обработали его раны. Кровотечение остановлено ровно настолько, чтобы он остался жив. Как жестоко. Однако Авантюрин молчит. Незачем лишний раз открывать рот в присутствии Семьи. Он не отрываясь наблюдает за человеком по ту сторону решётки: на спину, изуродованную кровавыми ранами, на капли крови, обрамляющие потрескавшийся камень, пока Воскресенье, пошатываясь, пытается восстановить равновесие. И вдруг Авантюрину кажется, что ему снова семнадцать, и он смотрит, как хозяин избивает своих рабов, чтобы подчинить их себе. В ушах звенят крики о помощи, а он сидит, смотрит и обнимает себя руками, боясь того дня, когда с ним поступят так же. Когда солнечный свет, проникающий в окно, падает на волосы Воскресенья и озаряет их мягким золотом, Авантюрин почти чувствует, что видит в этом мужчине себя — преданного миром ребенка, которого обманом завели прямиком в ловушку. Затем Воскресенье поворачивается к нему лицом, проводит рукой по ране на щеке и мрачно улыбается. — Я считаю, что пялиться невежливо, — говорит он. — Ты согласен со мной? Авантюрин отряхивается и подходит к решётке, разделяющей их камеры. Он проводит рукой по проржавевшему железу, и в его горле зарождается горький смешок. Ему не нравится, что он видет в образе этого мужчины что-то знакомое. Воскресенье выглядит словно нагим в этот момент. Не как всемогущий ангел… а как человек. Авантюрина немного пугает то, что одного из самых влиятельных людей Пенаконии довели до такого состояния. — Не смотри на меня так, — шипит Воскресенье, внезапно нахохлившись. — Возвращайся на свою половину камеры. Авантюрин приподнимает бровь. — Я и так на своей половине. — Это не… — Воскресенье замолкает. Он встречает взгляд сигонийца, пристальный и гордый, но замечает сокрытую за ним нотку грусти. — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Авантюрин вздыхает и отворачивается, вновь возвращая внимание на торчащее из камня растение. Оно на удивление хорошо растёт. На стебле даже появился маленький красный бутончик. Он надеется, что через несколько дней цветок распустится. Каменное сердце чувствует на себе пристальный взгляд Воскресенья. — Пялиться неприлично. Ты сам это сказал, — произносит он, не поднимая глаз. Воскресенье делает глубокий вдох. Он всегда придерживался политики, что никому нельзя доверять по-настоящему. Боялся, что иначе непременно получишь нож в спину. Теперь же ему нечего терять. У птицы в клетке не так много вариантов. — Подойди, – говорит он спустя мгновение. Авантюрин остается на месте, обдумывая все возможные исходы. Он склонен полагать, что Воскресенье рано или поздно попытается его убить, стоит только приблизиться. — Ты пытался убить меня, клеймив печатью Гармонии, — на этой фразе его тон становится резким. — Давай не будем так быстро об этом забывать, хорошо? Воскресенье поднимает руки в знак капитуляции. — Обещаю, я не кусаюсь. Авантюрин настороженно смотрит на него. А потом вздыхает. Он идёт на риск. Ставит на то, что у этого человека всё-таки есть сердце. Авантюрин отряхивается, подходит, садится и смотрит на мужчину по другую сторону решётки. Воскресенье тяжело дышит. — Насколько все плохо? Авантюрин с тревогой смотрит на куски отмертвевшей кожи, свисающие с его позвоночника. — Не думаю, что тебе правда стоит знать. — Прошу, окажи мне услугу, помоги остановить кровотечение. — О, как что-то нужно, так ты сразу вежливый, — бормочет себе под нос Авантюрин, но всё равно слушается: просовывает руки сквозь прутья и зажимает кончик разорванной ткани, прилипшей к спине Воскресенья из-за слоёв засохшей крови, а затем отдирает её с мастерством профессиональной медсестры. — Это больно, Авантюрин, притормози. – Лицо Воскресенья искажает кримаса муки, когда остатки одежды отдирают от его кожи. Авантюрин бросает ткань на пол. — Ты можешь хотя бы на минуту перестать ныть? Я пытаюсь помочь. – Он промывает раны водой, которая осталась после прошлого приёма пищи, аккуратно промокая каждую царапину. Из них сочится кровь, окрашивая его руки в ярко-красный цвет. Между ногтями застрявают кусочки перьев. Он моет волосы Воскресенья, приглаживая влажные пряди, чтобы скрыть сломанную кость и остатки плоти на месте некогда прекрасных крыльев. Воскресенье остаётся странно молчаливым на протяжении всей процедуры, его безучастный взгляд устремлён вдаль. Он перестаёт жаловаться, но оттого Авантюрин чувствует себя даже более неловко. Он заканчивает обрабатывать порезы. По правде, они всё ещё выглядят отвратительно, но это гораздо лучше свисающих лоскутов плоти и кожи. — Ну что? — тон Авантюрина слащавый, почти насмешливый. — Вы довольны, Ваше Высочество? — Ты явно подкованный в этом деле. – Воскресенье едва ли слушает сигонийца, протягивая руку сквозь прутья. Его пальцы задевают клеймо на шее Авантюрина. — Тебе приходилось делать это раньше, да? В его голосе нет осуждения. Только спокойная констатация факта и, может быть, щепотка жалости. Авантюрин перехватывает руку Воскресенья и опускает её. Прикосновение галовианца кажется магнетическим, оно остаётся на коже ещё долго перед тем, как исчезнуть. Но он этого не говорит. — А теперь послушай, ангел мой: не вздумай бередить раны, — вместо этого настаивает он. — Не хочу, чтобы мои старания прошли даром. Воскресенье бросает на него взгляд, понимая, что тот переводит тему, но решает не напирать. — Не буду. Я не дурак. Авантюрин вздыхает, момент покоя проходит так же быстро, как и наступает. — Простого "спасибо" было бы достаточно. — Спасибо, – неохотно повторяет Воскресенье. Во имя всех Эонов, этот человек действительно непостижим. — Теперь, когда мы закончили, я, пожалуй, пойду спать. Не горю желанием слышать твои неблагодарные комментарии. — ворчит Авантюрин, собираясь встать, но тут же чужая рука резко хватает его и оттаскивает назад. Он с коротким вскриком падает на разделяющую их рещётку, и бросает на Воскресенье косой взгляд. — Нет, — говорит галовианец. Его хватка удивительно крепкая для человека, который только что потерял несколько литров крови. — Останься. — Ты неумолим. – Авантюрин редко теряет самообладание, но у Воскресенья есть уникальная способность заставлять его сердце сжиматься от необъяснимого волнения. — Что тебе нужно на этот раз? — Останься, – вновь фыркает Воскресенье, отказываясь более вдаваться в детали. В конце концов, у него ничего не осталось. Богатство, власть, достоинство — всё это было отнято у него. Он больше не один из глав Семьи. Он Воскресенье. С разорванными крыльями и погасшим нимбом, покинутый даже своей любимой сестрой, с покрытым мраком неизвестности будущем. И всё же они здесь, заклятые враги, жертвы ядовитых слов друг друга, переживают этот миг вместе. Иронично. Авантюрин смотрит на него почти с подозрением, а затем со вздохом садится обратно. В тишине между ними возникает своего рода понимание, и он позволяет Воскресенью, словно ребёнку, цепляться за его руку. Пальцы Авантюрина, обветренные и мозолистые, сами собой гладят то место, где раньше росли крылья. Молодой ангел крепче сжимает его локоть, кладёт голову на прутья и начинает говорить, глядя на восходящую луну. Не своим властным голосом политика, а чем-то более мягким, нежным и успокаивающим. Он рассказывает истории, описывая первое выступление Зарянки и ощущение полёта, а Авантюрин слушает. Редко они не обмениваются колкими оскорблениями. Как ни странно, ему это нравится. Он сидит рядом с Воскресеньем, пока дыхание того не замедляется, а слова не становятся неразборчивыми. Снаружи начинают мерцать звёзды, заботливо присматривая за ними. Авантюрин взъерошивает волосы ангела, заставляя серебристые пряди встаёт дыбом. — Спокойной ночи, — шепчет он, наклонившись к уху Воскресенья. Тот сворачивается калачиком, что-то невнятно бормочет и проваливается в глубокий сон. Авантюрину интересно, что ему снится. Он проводит рукой по его гладкой коже, очерчивает каждую линию на лице, невесомо проводит по кровоточащей ране на щеке, которую не зашили. Если бы он захотел, то так легко мог убить его, отомстить, прямо здесь, прямо сейчас. Взять реванш. И всё же он не может заставить себя сделать это. В нём есть что-то трагически человечное, понимает он, проводя пальцами по порезам на повреждённой коже Воскресенья. Без крыльев он не всемогущий глава клана Дубов, которого ненавидит Авантюрин. Он Воскресенье. Просто Воскресенье. Авантюрин полагает, что с этим можно смириться. Он наблюдает за мужчиной, который, прижавшись к решетке, крепко спит. И старается не шевелиться.