Тряпка алого цвета

      — Пугод...       Раздается эхом по кабинету. Ему не дают продолжить, сразу же обрывают на полуслове.       — Нет, Модди, — Пугод мотает головой из стороны в сторону, выравнивая стопку бумаг стуком о стол, — я не хочу слушать этот бред.       У Модди обида растекается по кончикам пальцев, покалывает сердце, щипет глаза и заставляет дрожать, смыкать в бессилии губы.       «...слушать этот бред»       Его чувства бред, вероятно, и правда бред, потому что ревность Модди заела. У него есть причины ревновать, есть причины чувствовать. Была ли эта любовь? Не думаю. Первородные инстинкты? Возможно.       Пугод ему истинный — это константа, которую Модди понял раньше, чем Пугод — оно и понятно.       Модди достаточно было случайно утащить пугодовский платок — он разбил себе бровь в прошлый четверг, кровь не останавливалась, Пугод одолжил — Пугод манерный и носит костюм — Модди перепачкал несчастную тряпку кровью, и отдавать ее оказалось стыдно, забрал с собой, постирал, но... но кто же знал, что запах Пугода настолько едкий, настолько приторный, что остается липким слоем на его же вещах — платок, носимый на сердце. Модди представляет, как Пугод стирает им пот со лба, а потом вновь кладет в карман, как ни в чем не бывало.       Модди, сняв дома злочастный намордник, позволив себе вдохнуть полной грудью, почувствовал, как будто впервые в своей жизни, настоящий омежий запах — сладкий, приторный запах, забивающий легкий и возбуждающий так, будто ему вкололи афродизиак внутривенно — чертова несчастная тряпка. Несчастная тряпка алого цвета ему теперь как для быка — животное — сигнал: забери свое, забери уже, блять, свое.       Пугод ему истинный — константа ли? Или его больная фантазия? Модди не знает.       Модди у Пугода на хорошем счету — Пугод ему доверяет, Модди не подведёт, Модди честный (почти всегда), добрый, щедрый — одолжит деньги, если нужно, заботливый — букет цветов за просто так, чтобы поднять настроение, внимательный и самое главное — добропорядочный.       Намордник на его лице извечный — и Модди его ненавидит. Его общество — омеги, особенно Пугод, которые закон закрепленный чтили больше, чем моральный. Его общество — Пугод, который себя считал выше всех остальных, и показательно задирал нос — мог себе позволить: мальчишка при деньгах, с хорошим воспитанием, золотой карьерой, мозгами не обеделен, но характер — мерзость — редкостная.       Пугод крутил людьми, как хотел. Ему не важен был пол — он использовал всех. Использовал так искусно, что не каждый и поймет, что его используют. Природная харизма и омежье встроенное обаяние — он притягателен. Модди к нему тянется — даже запах чувстовать не нужно. Модди просто нравился Пугод — его внешность, манеры, премерзкий характер, широкая улыбка, блестящие глазки, изящные руки и все, все, что только можно о нем вспомнить.       Модди злочастный намордник лицо теперь сдавливается так сильно, что становится невыносимо терпеть, и Модди чувствует себя как никогда униженным, втоптанным в грязь, размазанным по земле, как несчастная букашка — это было с ним всегда, притупленно, невесомо и до сих пор терпимо, но... Но сейчас на его тумбочке покоится пугодовский платок, от которого разит сладким омежьим запахом так сильно, что не помогают распахнутые настежь окна. Модди кажется, что этот запах чувствует только он — цветочный, медовый запах.       Модди кажется, что он как никогда близок к тому, чтобы придти к Пугоду, упасть на колени, умоляя стать его — отвратительно низко. Модди близок к тому, чтобы разозлиться, если ему откажут. Модди близок к тому, чтобы снять намордник со своего лица, обнажить зубы и пометить омегу, по праву ему принадлежащему, насильно — преступление против чести и достоинства. В жопу себе засунет свои желания, перетерпит, переболит, перебесится, примет подавители, которые убьют его гормоны к хуям, и снова все будет хорошо, он снова любим, Пугод будет ему доверять, и может быть обратит свой взор на него. Может быть...       — Нет, Модди, я не твой истинный, — отрезает так, будто режет, и его брови в недовольстве съезжаются к переносице — он злится, злится, терпеть потому что не мог думать, что от кого-то, даже в чистой теории, может зависеть.       — У всех есть истинные, и, — у Модди горло сдавливает, — я чувствую твой запах так сильно, будто...       — Нет, — даже не дает договорить, встает со своего места, убирает бумаги в шкаф, и возращается к столу, чтобы прибрать весь бардак — Пугод сейчас суетливый, ему неприятно, и Модди неприятно тем более, — я не твой истинный, ты просто... — он запинается, подбирает слова.       Модди предполагает, что он скажет. Подходит ближе, ставит руки на стол, чтобы склониться чуть ближе — непозволительно близко — Пугод тушуется, сжимается рефлекторно, но не отходит — горделивая сука, только нос вверх дергает, чтобы казаться больше, чем он есть — он омега, он меньше — и отвечает, с неприкрытой долей токсичности.       — Ты просто никогда не чувствовал запаха омеги, — ухмыляется кончиком губ, думает, что Модди не заметит, но Модди замечает, — вот тебя и кроет.       Модди видит перед глазами бегущую строчку «успокойся, ты — животное», и чувствует невыносимо сильное желание ударить его, но лишь скребёт пальцами по поверхности стола, упрямо глядя в холодное выражение лица Пугода — нельзя, нельзя, омега — слабый пол — падать так низко не хотелось, и не хочется, когда тебя за равного и так не считают. Модди это затрахало. Как и всех ему подобных — угнетенная половина за проебы другой половины.       Хотели безопасности? Вырастили на свою голову поколение, желающее мести — Модди говорит это про себя.       — Я могу отличить чувства от инстинктов, — пытается чеканить, но обида колет ему сердце так сильно, что чеканить не получается, голос дрогает.       — Нет, не можешь, — отвечает Пугод, и Модди становится мерзко от того, что ему равным здесь не быть никогда.       Пугод так воспитан, Пугод напуган больше, чем остальные: наслушался историй об угнетении от старших родственников — и наконец чувствует власть, да настанет момент мести, отыгрывается как может. Он — может. И он отыгрывается.       — Почему? — Модди выпрямляется, сокращает расстояние между ними до необходимого минимума.       — Ты альфа, — бросает Пугод, и щелкает выключателем лампы на столе, — разговор закончен.       Разговор закончен.

***

      Проходит порядком двух недель с этого разговора. Модди старался избегать Пугода, несмотря на то, что был вынужден быть рядом почти всегда — не хотелось оставаться в его обществе после обидных слов: его даже за человека не считали. И Модди, честно, старался, старался вернуть себе свое хвалебное терпение, но руки дрожали, как у наркомана, нервы — натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Пришлось даже снова взяться за сигареты — он бросил курить два года назад, когда жизнь представляла собой беспросветный пиздец. Сейчас его жизнь не беспросветный пиздец, но Модди чувствует, как желание обладать и жажда мести сжирает его сердце, чувствует, как становится зависим от Пугода, от его запаха — платок так и остался у него — Пугод о нем забыл, не спрашивал, а Модди просто не мог расстаться с вещью сейчас. Модди стыдно за это, Модди ненавидит себя за это. Модди не хочет быть зависимым, тем более от Пугода, который его не видит больше, чем грязью на собственных ботинках.       Пугод не говорит о том, что произошло, относится к нему также — напущенное, притво́рное и при́торное — как его чёртов запах.       Модди топит в себе мерзкие желания. Модди топит в себе желание обладать, пометить, сделать своим и, в конце концов, повязать. Он слишком много раз представлял Пугода вместо собственной руки, когда жадно втягивал носом сладкий омежий запах, осевший на платке.       Абстрагируется, сбегает в работу, топит мысли в веретенице тревоги, обиды, злости и усталости, желая заткнуть голос в голове, упрямо ему твердивший: хватит это терпеть.       Его доля — терпеть.       Закон гласил, не буквально, что снять намордник (или маску, как любили это декликатно обозвать) в присутствии омеги немеченого — преступление, посягательство на честь и достоинство, угроза, приравниваемая к попытке убить (изнасиловать). Модди эту хуйню слушать устал. Модди этой хуйней мозги мыли с пятнадцати лет. Модди несправедливостью это считает. Терпел раньше, потерпит и сейчас.       У Модди даже получается, даже получается терпеть дальше, но Пугод не был бы собой, если бы не вел себя как сука.       Модди случайно замечает, как Пугод флиртует — общается, как обычно, но его взгляд томный, тяжелый, движения тягучие и плавные, а голос ниже, речь изящнее — он кажется течным. Пугоду не чуждо флиртовать — с бетами, с омегами — Модди привык, но когда Пугод флиртует с кем-то, на ком Модди замечает намордник — с альфой, такой же как он, ему равный, но внимания блядского Пугода удостоенный. Пугод — обнаглевший омега в обществе, где мнение альф на хую вертели. Пугод это мнение ещё искуснее крутит, кажется, забывая, кто тут изначально угнетенная половина.       Модди это раздражает.       Модди хочет пойти и уебаться об стену головой.       Модди хочет сесть на пол и заплакать от бессилия.       Пугод ему истинный — это константа. Константа, которую Пугод отрицает — оно и понятно.       Модди не уверен, что имеет запах. Казалось, что ни один альфа, однажды севший на подавители, более не мог иметь настоящего запаха — Модди не знает, чем он пахнет, и вряд ли узнает теперь. Модди обречен на вечное одиночество, до тех пор, пока не понравится какому-нибудь омеге — Модди не хочет думать о том, что у него здесь нет права голоса, Модди старается об этом не думать, но становится мерзко, становится мерзко, что он не имеет право даже выбрать, а Пугод право имеет, даже при наличии истинного партнера. И Пугод выбирает — Модди видит, как Пугод улыбается пьяной улыбкой — не ему, видит, как Пугод касается — не его, Пугод будет трахаться — не с ним. Модди хочется исчезнуть, провалиться сквозь землю, выбросить несчастный платок, который валялся на прикроватной тумбочке — от бесконечного чувства обиды, от невыносимо сильной злости, от желания доказать, что он Пугоду и правда истинный, что инстинкты Модди не руководят, но Модди чувствует все сильнее и сильнее, как передавленные инстинкты дают о себе знать — в наморднике становится душно, телу жарко, сердце вторит — «забери». Модди не уверен, что в его голове есть место благоразумию.

***

      На часах около восьми вечера — Пугод задержался до поздна — Модди на руку, за окном уже темно, людей мало.       Короткий стук в дверь, и Модди проходит внутрь. Подходит молчаливо. Пугод даже не поднимает на него глаза, как обычно разбирая кучу бумажек — сейчас их на его столе вдвое больше, он чем-то очень занят, и отвлекается только когда с характерным звуком щелкает внутренний замок на двери.       Модди захлопывает за собой дверь, поворачивает внутривенный замок — у него есть намерение.       — Что ты делаешь? — спрашивает Пугод по обычаю холодно. Пугод был холоден, когда уставал.       И до Пугода сейчас с запозданием доходит, что Модди запирает дверь изнутри, оставляя их наедине.       Модди мотает головой, и будто ничего не происходит, подходит к пугодовскому столу, паралельно заводя руки себе за затылок. Блядский намордник мешал ему дышать. Он ловко цепляет сложную застежку, скрытую за его кудрявыми волосами, расправляется достаточно быстро, и тянет корпус намордника со своего лица.       — Что ты делаешь? — еще раз, теперь более жестко чеканит Пугод, складывая ручку и бумаги на стол, — это преступление, Модди.       Пугод теперь понимает, что от него хотят.       Модди плевать на то, что это преступление — даже если Пугод подаст на него в суд, даже если ему дадут пожизненное, Пугод уже будет принадлежать только ему — и это важнее. Модди будет знать, что Пугод для других — не потенциальный партнер. Даже в обществе, где у альфы не было права голоса — метка оставалась клеймом, ошейником, никому не нужен занятый омега, никому не нужен меченый кроме того, кто метку ставил.       Модди снимает намордник и кладет его на стол. Пугод вжимается в спинку стула, силясь сделать расстояние между ними как можно больше — мнимое чувство безопасности.       В нос сразу же бьет омежий запах. Пугод и правда пах настолько сильно и настолько сладко, что легкие сразу же забивает только он — целиком и полностью. Модди жадно делает вдох, чувствуя то, как все зависимее и зависимее он от него становится.       Мнимое чувство безопасности.       Угнетенная половина, половина от природы сильнее, в закрытой комнате с половиной, половиной от природы слабее, половиной, которая угнетать не стеснялась. Модди впервые чувствует себя по-настоящему на своем месте.       — Надень обратно, или я звоню в полицию, — бросает Пугод, но его голос заметно дрожит.       Модди склоняется над столом, и Пугод не может даже пошевелиться под его взглядом — Модди ощущает, как ярко на него реагирует омега — он не смеет даже двинуться, и лишний раз сделать вздох. Модди нравится это, нравится чувствовать власть.       Модди недолго думая находит глазами телефон на столе и сразу же берет его в руку. Зажимает кнопку, чтобы отключить его полностью, а после кладет к себе в карман.       — Я подам на тебя в суд, — неуверенно лопочет Пугод, уже намного тише, когда Модди обходит стол, чтобы сблизиться.       Пугод знает, что непоправимое произойдет — у него не было и шанса перед обозленным альфой, Модди сломает его одной рукой, Модди уложит его одной рукой, и Пугод без пяти минут предписывает себе смертный приговор.       — Ты можешь делать, что хочешь, — отвечает Модди, чуть наклоняя голову к левому плечу, взгляд оценивающе прошёлся по телу омеги — Пугод чувствуя это, шумно сглотнул, сильнее вжался в стул, и зажмурился несколько раз, чтобы убрать наваждение, — я сказал тебе, что ты мне истинный, — Модди склоняется над ним, укладывая руки на ручки стула, Пугод рефлекторно отвернул голову в сторону, чтобы избежать зрительного контакта, — ты мне истинный, Пугод, я чувствую твой запах так сильно, и он мне нравится, настолько нравится, что... — Модди сглатывает, — что мне больно видеть, когда ты общаешься с другими альфами.       Невыносимо сильное желание прямо сейчас вгрызться зубами в тонкую шею омеги перед ним, оставить собственную метку, окутать запахом, чтобы раз и навсегда сделать своим, сделать недоступным для других — Модди сильнее стискивает пальцы на ручках стула, когда делает вдох — запах истинного омеги — сильнейший наркотик.       Пугод жмурится еще раз, чтобы успокоиться — Модди чувствует, как ему страшно — ему нравится чужой страх.       Пугод ничего не отвечает, поворачивает голову, поднимает глаза — Модди видит, как он что-то обдумывает. А потом с силой вцепляется руками в руки Модди, впивается ногтями, силясь его от себя оттолкнуть, и у него даже получается встать, но Модди реагирует быстрее, неожиданно даже для себя, — не смотря на сопротивление с легкостью отвешивает пощечину, ловит за предплечья, разворачивает к себе, толкает к столу, зажимает собственным телом, прижимается бедрами, выкручивая одну руку, заставляя Пугода склониться. Пугод пытается дернуться, вырваться, но как только Модди сильнее выкручивает его, тем больнее становится, вскрикивает, со стола валится бумага, приходится затихнуть: обессилено ложится лбом на стол, свободной рукой вцепляясь в его край.       Модди дергает его за пиджак, стягивает, как получается — Пугод не помогает — бросает куда-то на пол. Распускает галстук с шеи Пугода. После берет ворот рубашки, дергает — нитки рвутся, трещат громко — он оголяет чужую шею — достаточно, чтобы оставить полноценный укус. Медлит, замирает, словно зачарованный, осматривая девственно чистую шею омеги, и представляет, как на ней будет смотреться его метка.       — Хочу... — голос неожиданно ниже на пару тонов, — хочу видеть твое лицо.       После чего разорачивает омегу на столе, укладывет одну ладонь на лицо, чтобы зажать рот — Пугод дергается, снова принимает попытку оттолкнуть альфу от себя, но Модди игнорирует — кладет вторую руку на грудь, поверх ключиц, наклоняется, чувствуя, как рефлекторно рот наполняется слюной, а зубы будто становятся острее, стоит ему только склониться над чистой, ни разу никем не тронутой кожей.       Пугод дергается, когда ощущает дыхание альфы на коже, дергается, когда Модди обхватывет тонкую шею зубами, только приставляя их, примеряясь. И отчаянно вцепляется в руку альфы, когда на шее смыкаются зубы — отвратительно больно, отвратительно сильно, что на глаза непроизвольно навернулись слезы, а из горла вырвался скулеж. Укус отозвался жгучей болью, распространяющейся по всему телу. Он жмурится несколько раз, чтобы перетерпеть боль и моральную смерть — насильственная метка — лучше бы его просто избили за все неосторожно сказанные слова.       Модди с жадностью смыкает зубы на шее, впиваясь безжалостно, почти до крови, держит долго, словно хищник свою добычу, и когда сил становится меньше, отпускает, медленно, нехотя. Утирает рот рукой, стирая слюну, и осматривает с неприкрытым удовольствием проделанную работу.       На шее ярким пятном расцветает след от зубов — красный, видный, наливающийся кровью— заживет со временем. Запах Пугода становится менее выраженными, Модди это ощущает, и ощущает, как теперь ему хочется повязать омегу — окончательное безрассудство и победа его животного над человечным.       Распахивает пугодовскую рубашку, что пуговицы бисером сыпятся на пол, припадает к груди, чтобы оставить несколько коротких аккуратных поцелуев, быстрых, почти невесомых: целует ключицы, впадинку между ними. Цепляет ремень на чужих брюках, дергает ближе к себе, расстегивает, берет за кромку штанов и тянет до колен вместе с бельем.       Монотонная хватка на руках вдруг пропадает, и Модди поднимает глаза на лицо Пугода — оно все красное от слез и донельзя испуганное. Пугод смотрит на него, на его руки — загнанно, что Модди на секунду становится страшно от самого себя.       Омега закрывает глаза, откидывает голову на стол, расслабляется, смиряется со своей участью, и Модди убирает от него руки. Нет, нет, нет, только не так.       В горле встает вязкий ком: он не может выдавить из себя ни слова, глядя на безропотно лежащего Пугода. Взгляд падает на свежий укус-метку на его шее — кровь в венах стынет от осознания, что он натворил, и становится в мгновение противно от самого себя.       Отходит от омеги испуганно. Не получается ничего произнести — только передавленное «прости», только ненужное меченому омеге, абсолютно бесполезное «прости».