Ночь под Эребом

Мирон медленно затягивается. Сигарета шипит и серый пепел падает на изодранную скатерть. Дым выходит изо рта медленно, белёсо струится и растворяется, как будто они не весь вечер мрачно сидят и курят. Перед ним лежит потертый блокнот, подаренный Димой на новый год. На желтоватых страницах написаны строчки нестройной лесенкой и будто застывшие в полёте. Он сейчас в этих словечках из черепной коробки дыру прожжет. У него не было уверенности в своём материале. Она была только у Хинтера, её хватало на двоих. Мирон затянулся снова, дым слегка обжег горло. Нарушать тишину не хотелось, поэтому он стрепел. Как сказать, что больше уже не хочется? Как сказать, что больше не нужно? Как сказать, что хочется по другому, по своему? Прямо и твёрдо, то как Дима никогда не примет, не захочет, не поймет. Их связывало меньше, чем думалось. Их связывало нечто большее, чем дружба и творчество. Это обжигало сильнее первой сигареты и стыда перед родителями. Хинтер поглядывал на Мирона. Видел напряжённые плечи и глаза полные мыслей, в которые его не посвящали. Лампочка мигала и нежно трескала. Вокруг неё летали маленькие мотыльки и мушки, они бились об её свет и не могли коснуться того чего желали больше всего. Того что привело их сюда. В кухоньке были белые шкафчики, депрессивные синие занавески и серые стены. Гудящий тупой холодильник и газовая плита. Маленький прямоугольный стол, со стесанными углами, сейчас казался единственным мостом между двумя мирами, которые даже внешне не были схожи. Хинтер думал, что Миро думал только плохие мысли. Хинтер думал, что из него нужно их выбить. Никакого насилия, естественно. Фёдоров думал, что ему нужно сбежать, но не остаться трусом, не проиграть. Но и побеждать было некого. Ситуация под колпаком. Они встретились как обычно, поговорили, прогулялись, обсудили будущее: как песен, так и их бродячего тандема. И тут Мирона переклинило, заморозило в этом бурном потоке счастья на двоих. Бамберг бросил ещё один взгляд на короткостриженную голову, на дотлевающую до фильтра сигарету и понял, что с самовыбуриванием скважины в еврейских мозгах надо прекращать. Он выдернул из рук Миро бычок и затушил о многострадальную пепельница, в ней лежало с два десятка окурков. А прошлая партия была выкинута час назад. Тот дернулся, воспрянул ото сна и поднял взгляд на Хинтера. Мирон выглядел точно как маленький ягненок, таких только убивают. — Так, жида, найди-ка тот блядский диск с той порнухой, где бабу по кругу пускают зеки, а я пока за пивом и ещё чем-нибудь. Мирон нахмурился. Порнуха, чего блять? — Давай, шнелле, это то ты сможешь выполнить. Блять. Фёдоров повёл плечом и нехотя кивнул. Дима надел куртку, громко вжикнув молнией. Он вышел, закрыв дверь на ключ. Жида конечно не сбежит, хотя выглядел так, будто ему очень хочется. И желательно головой вниз, ногами вперед. Мирон продолжал сидеть в этой дерьмовой европейской кухне. Нахуя порнуха? Юмор его блядский. Он выкурил ещё одну и встал со скрипучего, по синей дыне сделанного чудовища Франкурвштейна. То ли стул, то ли пример экологичного использования. Задница ныла от долгого сидения, ноги еле волочились. Даже деньги и, verdammt, забота Шокка не накормили его. Он не ел почти. Только закусывал, подъедал и импульсивно покупал фастфуд, чтобы так и не притронуться к нему. Ему не хотелось, не моглось, не мыслилось. Были только слова, которые проедали гнилую плоть и идеи погрязшие в липкой пыли. Выебанная пирамида Маслоу hang out to dry в сторонке. Мирон не потреблял столько, сколько выблевывал его мозг. Но строчки не складывались. В набор дешёвого металлического конструктора не положили винтики. А гайки — это дырка от бублика, они только мозолили глаза своим одиночеством. Свет из кухни еле попадал в коридор, а в гостиной так вообще царила вечная мгла. Они оба предпочитали дню ночь и тёмную близость — ясной пустоте. Хотя, возможно, Федорову лучше будет с ясностью в голове, чем с темнотой в душе. Прошеркав тапочками, купленными специально для него, он вошёл в гостиную. По всем холостяцким приличиям, там был: пыльный диван, заваленный бумагами кофейный столик, отодвинутый к окну, анархия и самоуправство некоторых бутылок и стульев. Пузатый телевизор, мигающий музыкальный центр подле, а также залежа дисков и касет между ними. Комнату освещало синее, не до конца потухшее небо, и только. Мирон включил фонарик на телефоне и подошел к телеку. Во взрослой жизни прятать порнографию не нужно было, поэтому альбомы Кул Саваша, Азада и прочих лежали вперемешку с ней. Фёдоров аккуратно рассортировывал одно от другого пытаясь найти тот самый диск. Пальцы подрагивали, а ладони потели, сердце билось как бешеное. Это было уже привычно, но всегда заставляло нервно поджаться от странного приступа беспричинной тревоги. Вдохи и выдохи не помогали, а курил он и так непомерно много. Только мириться, только переставать думать и чувствовать. Найти диск. Мирон помнил, что ролик был подписан синим маркером, а название было а-ля "надзирательница была не против поиграть с преступниками". Стопки дисков становились больше, а нужный так и не находился. Как будто Шокк специально спрятал его, чтобы Фёдоров не смог найти, и тем самым отвлечь, возможно, ещё и родительски поругать за невыполненное простое задание. Но хер ему. Ровно на моменте первого отчаяния порно-ролик был найден. Мирон аж выдохнул и сел на пол. Сгорбленные плечи напряженные аки пружина расслабились. Тщательно отсротированые кучки дисков снова сгреблись в одну поблескивающую массу, и табором были отправлены обратно в тёмную щель между телевизором и музыкальным центром. Конечно, не гоже музыке, которую он любит, лежать вместе с порнографией в какой-то пропасти, но это вообще не его квартира. Мирон встал, пошатываясь, и грузно плюхнулся на диван. Телефон стал мерзко пиликать, говоря, что он разрядился и щас уже отключится, так как ты, мразь забывчивая, не заряжал его с неделю. Глаза Федерова сделали полный оборот в глазницах и недобитый электронный кирпич полетел в кофейный столик. Аппарат сбил кружку, та, к счастью, не разбилась, и улетел куда-то под батарею. Раздраженный вздох. Мирон откинулся на диван и прикрыл веки. Послышалось невнятное бормотание и звон ключа в замочной скважине. Вернулся. Дверь скрипнула, зашелестел пакет, стеклянные бутылки в нём бились друг об дружку с характерным звуком. Мироново хреновое настроение осталось только с Шокком шлефануть пивом под дерьмовую порнуху и он точно кончится прямо на месте от этого безобразия. Хинтер быстро стал расстегивать куртку и снимать боты. Он и так провозился из-за приебчивой кассирши, у которой видимо вместо глаз шарики для настольного тенниса и твёрдые моральные устои вместо логики. Но главное, что продала таки, шмара облезлая. На кухне пусто и тихо как в склепе. Реально, жида бежал что-ли? Вроде тут не Египет, а простая европейская квартира. Дима медленно прошёл по коридору в гостинную. Там сидел, распластавшись, Миро с закрыми глазами. Его было еле видно, и то только потому, что Фёдоров бледный, как призрак, и свет отражал, как белое полотно. Это даже завораживало. Он, казалось, и вправду любил этого лондонского интелегента-еврея. Тут Мирон открыл глаза и посмотрел в ответ. — Дим, ты чего? Даже слов сразу не нашлось. Бамберг отмер и молча подошёл к дивану. — Я нашёл твою порнуху, как заказывал, герр Гинтер. — Молодец, Миро. Дима уселся рядом, кидая пакет с бутылками на незанятую их телами часть дивана. Рука сразу же легла на короткий ёжик его умницы. Он провел нежно пальцами по волосам, слегка царапая скальп. Наслаждаться ощущением долго не получилось, жида отпихнул руку. — Рад стараться... Их взгляды снова встретились. У Мирона даже в темноте зрачки контрастировали с его голубой радужкой. Чётко очерчивались тёмные круги под глазами, заебал недосыпать от своего шила в жопе. Глаза Шокка же были бездной, всасывавшей весь свет, который туда попадал. В таких только пропадать и терпеть великие мучения. Поэтому Федеров отвернулся, ему мучений на сегодня хватит. У него ещё целая жизнь препарирования себя на обзор общественности. Бамберг бы еще вечность, как олень на фары, смотрел и смотрел бы, не двигаясь. Но для такой романтики у него было слишком мало духовности, а еще меньше — нежности и терпения. Поэтому он достал две бутылки и вручил одну Мирону. Железные крышки, звякнув, упали куда-то. Холодное пиво полилось в глотки и растопило что-то. Дима снова положил руку на голову Федорова, медленно спускаясь по затылку к шее. Хотелось касаться его, прижимать, теребить. Любить. Бутылка Мирона в раз опустела. Рука у Хинтера тяжёлая, больше чем у него, в грубых мазолях. Пальцы проходились с силой и аккуратностью арфиста. У Фёдорова по спине пробежали мурашки, приятно защемило у крестца. У него была чувствительная шея, ему хотелось думать, что это для приятных объятий верёвки, а не для димовских рук. — Дигга, хватит...Дим— Голос у Миро был полон запретного удовольствия. Бамберг прекратил бы, если бы слышал, что тому не нравится. Но ничего такого он не слышал. Тёмное и священное нечто взяло штурвал в руки. Он поставил на пол пиво и, схватив за плечи, повалил Мирона на спину. Хинтер целовал яремную вену, ключицу, нежное место за мочкой. Он слышал мычащий стон и чувствовал впивающиеся в его рёбра костлявые пальцы. Шокк провел руками по мироновой груди и руке, продолжая выцеловывать шею. Это ощущалось, как ад. Тартар был их братом. Сплетение язвленной похоти, непрошенного удовольствия и желания убежать. Он царапал Хинтера, прикусывал губу и подставлял шею под поцелуи. Фёдоров чувствовал себя футляром Торы, благовенным и почитаемым. Была надежда, что скрытое внутри, как страницы писания, будет неприкосновенным этой ночью. Во всех смыслах. Такое могло быть раньше, но не сейчас. Бамберг мог трогать его только ядом и умерить свой пожар в штанах. Мирон почти не отвечал на его ласку, это расстраивало. Дима поднял голову и посмотрел на свою вторую половину, у которой мозгов побольше будет (хотя бывает, что Миро выдаёт тот ещё пиздец). У того были поджаты губы, зажмурены глаза и сведены брови. — Wollen wir forttfahren? — Nein... — А поцелуй один можно? — Можно... Бамберг медленно и аккуратно поцеловал губы Мирона. Они были плотно сжаты, но, видимо, тот передумал и сжалился, поэтому они приоткрылись и димин язык проник внутрь. Сильный вкус сигарет и пива. Амброзия для нищих духом и финансами. Это было одолжением. Мирон не мог сказать, что ничего не чувствовал к человеку над ним. Он чувствовал весь спектр мыслимых эмоций и ненавидел себя за это. Светлая часть их отношений осталась в дневном промежутке суток. Фёдоров уже просто погряз в этом болоте, где творчество выедала любовь, а любовь истощала всё мужество. Только рэп был способен поставить Мирона обратно на ноги, на пъедестал. Дать чувство, что никто не нависает сверху и только он смотрит вниз. Мокрый поцелуй закончился с тихим причмоком. Дима уткнулcя лицом в диван, в место рядом с плечом Миро. Сердце билось быстро, трепеща от досады и гасимой похоти. Мгла густела от несделанного. Но её контролировало, тонкой клеточной оболочкой, единственно светлое чувство Хинтера. Он отцовской нежностью хотел сохранить Мирона, оставить его рядом. Не дать этой чашке сумрачного гения, скрепленной в технике кинцуги, разбиться снова. Да, он хотел бы втащить пару раз, чтоб не повадно было. Но Шокк так никогда не сделает. Даст лишь лёгкий подзатыльник и всё. Это максимум. Ночь заступила на свой пост. В гостиной теперь не видно практически ничего. Неловкое возбуждение перетекло в мягкий обмен теплом. Фёдорова успокаивала тяжесть тела Димы над ним. Резкий контраст между пятью секундами ранее и утекающими секундами сейчас. С Бамбергом никакой стабильности в Мироне просто не оставалось. Они были двумя ёжиками, которые кололись и продолжали быть вместе. Это заебывало. Это истощало. Но те светлые чувства, та родственность свисала цепью на шее, толще чем у Dirty South рэпперов. Мирон когда-нибудь уйдет, выскажет то, что хочет. Однажды. — Миро. —... — Entschuldige, Baby... Hab dich lieb. — I know —Хм, знает он. Спи спокойно. Дима устроился поудобнее и кажется уснул почти сразу. Они часто засыпали после пьянок вместе, но вот так — никогда. Это другой уровень интимности. Это было слишком. Это было приятно. В голове Мирона воцарилась тишина. Сон настигал волнами и уснуть он смог только под утро. * * * Когда Мирон проснулсяледующего дня, то заметил, что найденный вчера порнушный диск разломался пополам.