Чернила

      Вопросы и заготовленные ответы. Слова, скреплённые в правдоподобную ложь, будто скупые напечатанные страницы. Паузы между скомканными фразами длинные. Скрежещущий по бумаге карандашный грифель. Рвущаяся под натиском карандашного грифеля бумага. Тедди кажется знающим своё дело федеральным маршалом, допрашивая пациентов. Идя по следу Эндрю Лэддиса. Тедди не хочет признавать, что он не федеральный маршал больше — а точно такой же пациент, как и допрашиваемые. Тедди не хочет признавать в себе Эндрю Лэддиса. Ни одно врачебное ухищрение не помогает ему принять реальность.             

***

      Вчитываться в твоё личное дело Тедди отчего-то сложнее, чем во все другие. Потерявшая мать, а немногим после и отца. Терпевшая побои от мачехи почти десять лет. Исколовшая мачеху ножом для разделки мяса за то, что она ошпарила кипятком твою собаку. Смеющаяся до истерик всякий раз, когда вспоминаешь об этом. Есть ли для твоего поступка оправдание? Навряд ли, думает Дэниэлс. Но оправдывает тебя абсолютно. И не может опознать щемящее чувство, возникшее из ниоткуда. — Прямо-таки сказка про Золушку.... — невесело подмечает Тедди, вглядываясь в твоё фото пятилетней давности, прикреплённое к истории болезни. — Мда, только вот концовка не под стать безропотной девчушке. — хмыкает доктор Шин, косясь на тебя со сквозящим по стенам предостережением.

***

      Сболтнёшь чего лишнего — тебя привяжут к постели, чтоб не брыкалась, и тотчас же "успокоят". Так они это называют. Ну и к чёрту их. Со всеми их врачебными ухищрениями вместе взятыми. Но вначале — пролог, а потом уж развитие событий. Опустив глаза, ты одними губами повторяешь заученный текст. Тебя Эндрю будет допрашивать следующей — и ты не хочешь сказать или сделать что-то не по прописанному сценарию. Но вовсе не из-за страха перед новым методом лечения, опробованном на тебе недавно в качестве наказания. Препарат, вызвавший у тебя паралич на несколько невыносимо-долгих часов. После того, как на прошлой неделе ты выпрыгнула из окна своей палаты под покровом холодной ночи — к твоей якобы шизофрении приписали ещё и якобы суицидальные риски. И чтобы эти риски исключить, тебя накачивают обездвиживающей дрянью. Каждый раз, когда им думается, что это необходимо. Но лучше уж так, чем если бы они поняли, что ты вправду пыталась сбежать из этой напичканной шприцами и обечёнными марионетками тюрьмы... Судьба, оказалось, может быть милостива к тебе, если не открыла этим врачам глаза на твои истинные намерения. Ведь сейчас, разыгрывая спектакль для бывшего стража порядка, а ныне подопытного — они принуждают тебя якобы врать о попытке побега. Чтобы запутать Эндрю Лэддиса, ведущего допрос, идущего по собственному следу и не поддающегося лечению. Хитро, но недальновидно. Театрально заикаясь и чуть не плача по врачебному приказу, ты незаметно оставляешь Тедди подсказки. Но не те фальсифицированные записки, будто принадлежащие несуществующей пропавшей Рейчел Соландо — это кажется дешёвой уловкой, бьющей под колени очевидностью. Нет уж. Ты пишешь Эндрю о том, что за зло на самом деле кроется в эшклиффских стенах. Чтобы всучить Лэддису смятый клочок бумаги с кривящимися буквами, ты играешь рецидив. Встаёшь, посмотрев на него сквозь скопившееся отчаяние. Бездумными мелкими шагами забиваешься в угол. Медсёстры обступают. Он спрашивает, что в их шприцах. Неужели он понял?.. Горько улыбаешься, дёргая руками и шеей. Давишься хихиканьями, обхватив себя за предплечья. Плачешь навзрыд, сожалея обо всём содеянном. Испытываешь к себе осязаемое отвращение, устраивая спектакль. И, удостоверившись, что персонал уверовал в правдивость твоего ухудшившегося состояния — хватаешься за Эндрю, будто в горячке сминая его рубашку и всхлипывая в его плечо. — Разве нужна мне жизнь после того, что я сделала?.. — ты уже знаешь, насколько хорошо врачи сведущи в содержании твоего якобы бреда. Поэтому говоришь, между всхлипами, ровно то, чего они ждут. — У меня никого не осталось, совсем никого... — Т/И, ты не сделала ничего непоправимого. Не вини себя, — мужская ладонь ложится на твой затылок, когда ты показательно дрожишь. — ты просто запуталась. — ...Никого, кто сумел бы разделить со мной эту чёртову бездонную боль!.. — впадать в искусственное безумие кажется мелочным, но у тебя нет выбора. — Всё, что мне остаётся, умереть здесь... — О нет, нет. Не говори так. — обе его ладони обхватывают твоё заплаканное лицо, чтобы успокоить и снова спрятать в объятьях. Притворные слёзы щиплют глаза, стягивают щёки, искалывают горло. От того, что происходит и как Эндрю держит тебя в своих руках, тебе хочется зареветь по-настоящему. Пока ты прячешь смятый клочок бумаги в кармане пиджака Эндрю Лэддиса — он обнимает тебя так крепко, чтобы никто этого не заметил. Он понял. Он поглаживает тебя по голове, словно ребёнка. Он уверяет, что тебе не о чем сожалеть. И нечего бояться... Кроме, разве что, мучительных инъекций. Которыми тебе придётся расплатиться за отступление от прописанного ими сценария.

***

      Измятая бумага чуть не падает из рук Тедди Дэниэлса, когда он осознаёт написанное тобой послание. "Оглядись. Здесь нет пропавших людей. Здесь только пропавшие души. Тебя водят за нос, Эндрю Лэддис. Меня накачивают хлорпромазином. До судорог. Будто это мера предосторожности. В самом деле, это чтобы делать из людей тряпичных кукол. За чужие деньги... И ради науки, конечно же. А некоторым везёт и того меньше" К счастью — твоему прежде всего, — сейчас никто кроме Эндрю не может прочесть этот бессвязный компромат. Осознание оседает ударами, колотя Эндрю Лэддиса прямо в солнечное сплетение. Всё становится ясно, ослепляюще-ясно, до боли в висках. Ты знала обо всём. Он не сотрудник службы, а монстр безо всяких прав. Такой же бесправный, как бесправна ты — даже бесстрашно пытаясь карабкаться по отвесному склону интриг, лжи и несправедливости. Ты рискуешь сорваться со смертельной высоты. И Эндрю не знает, как тебя спасти.

***

      Кипяток, демонстративно льющийся из заварочного чайника, зажатого в худосочной, отродясь не знавшей труда руке. Скулящий старенький Зефир, которого ты едва успеваешь схватить прежде, чем он сварится заживо. Лязг столовых приборов и зажатый в твоей руке нож. Что ж, ты отплатила этой лярве её же монетой. И ни о чём не жалеешь. Уморительно-смешным — вот, каким был тот завтрак. И уморительно-нелепым, к тому же! Вот только когда кровь всё расползалась по дубовому столу, не прекращая капать на белоснежный ковёр, было уже не до смеха...

***

      ...В отместку, эта лярва упекла тебя в Эшклифф. Врачебное заключение, судебные заседания — всё было куплено. Ты понимала это, не вчера ведь родилась. Осознавая, какую удивительно-мерзкую случайность припасла для тебя судьба, теперь ты смеялась не переставая. Что ещё тебе оставалось делать? Поблагодарить за оказанную любезность? Как же эта подлая дрянь показательно-сочувственно прощалась с тобой перед коваными воротами!.. Уверяла, что не держит на тебя зла. Уверяла, что ты больна, и это для твоего же блага. Уверяла, с искусственной жалостью, что тебе здесь помогут. Что ж, главное — Зефира ты успела увезти к своим близнецам-племянникам. Больше она ему вреда не причинит. А тебе здесь вправду помогли. В свой фальсифицированный диагноз ты быстро вжилась. Ты провела в лечебнице четыре года интенсивной терапии. После применяемых методов лечения ты не сдалась. Не поверила в клевету о себе. Но жила так, будто веришь до самоуничижения в нацарапанный въедливыми чернилами диагноз, отнимающий всякое будущее.

***

      Клеймо душевнобольной преступницы было не самым страшным. Самым страшным было одиночество. Никто не навещал тебя. Ни единого раза. Хотелось соскребать краску со стен от дышущей меж лопаток безысходности. Что-то в твоей голове точно щёлкает. Но не так, как что-то щёлкало в голове жены Эндрю. О покойниках с малых лет учат не упоминать плохого — но иногда это попросту невыполнимо. Что-то в твоей голове щёлкало от невозможности изменить исход чужих судеб. Что-то в тебе щёлкало от скорби. Долорес была несчастной. Но несчастной сукой. Услышать обрывки фраз, а затем и рассказ Эндрю о его прошлом для тебя оказалось слишком болезненно. Как ни старалась, ты не сумела найти смягчающих обстоятельств для матери, утопившей троих малышей. Какое неведомое щёлканье в голове вообще способно побудить на такое?.. Вопросов было всё больше. Ответы были неуместными. Несдержанными.

***

      В человеке нет места двум страстям. Страсть к прошлому — тянула Эндрю в хватку смерти. Страсть к тебе — возрождала в Эндрю утраченную надежду. Всё равно, что выбирать, упасть ли в океан с обрыва или согреться у камина. Пропасть выла, натачивала камни и звала ко дну. Угольки трещали, искрясь и высекая нежность. Выбор был мучителен, но прост. Долорес являлась в галлюцинациях, изводя превращающимися в кошмар воспоминаниями. Звучала эхом убитых собственноручно общих сыновей и дочки, которые никогда уже не повзрослеют. Ты обустраивалась во снах, дразня, создавая истому и эрекцию. Ты, умывая его лицо нежностью, давала надежду, не прося ничего взамен. Выбор был сделан. Уже давно. В Эндрю Лэддисе впредь умещалась лишь одна страсть — к тебе. И эта страсть неконтролируема, даже если ведёт вас двоих в никуда. Сорвав кукольное платье с твоего тела, сорвав кукольный бант с твоих волос, Эндрю исполняет единственную закравшуюся в его сознание мечту. Увидеть тебя обнажённой. Вот и всё, о чём он позволял себе мечтать, узнавая тебя ближе. Мечтать о большем было вольностью. Роскошью. Разве можно мечтать о совместной жизни с тобой, будучи пожизненно заключённым в отнимающей рассудок лечебнице?.. Времени, чтобы приблизиться к тебе, было ничтожно мало. Осязаемая, непосредственная, живая юная женщина — ты казалась Эндрю самой невероятной иллюзией, сладостным недосягаемым видением. Пока он не снял с тебя одежду, чтобы убедиться — ты существуешь наяву. Без всех этих приторных рюшей, без оборок на воротничке, ты — фарфоровая. Всё равно кажешься искусно воплощённой куколкой, какие стоят в витринах. Хрупкая, смущённая и раскрасневшаяся. С набухшими сосками и расширенными зрачками. Сверкающая взглядом. Почти плачущая от возбуждения... Призрак прошлого растворяется паром, когда Эндрю ощущает твою кожу под своими руками. И твои тёплые, терпкие губы на своих губах. Трогать тебя до помешательства жадно, оставляя синеющие следы — всё, чего Эндрю хочет сейчас. Трогать тебя так, чтобы оказаться внутри твоих лёгких. Вынуть из тебя каждое хныканье, каждый стон, каждый вдох и выдох. Стать твоим дыханием. Всё функциональные области мозга Лэддиса заполняет одно желание — трахнуть тебя так, чтобы ты тряслась и кричала его имя. Теперь, когда он вспомнил себя настоящего, он нестерпимо хочет услышать это из твоих уст. Обхватив твою шею, Эндрю сцепляет пальцы. Сильнее с каждой секундой, пока твои глаза не закатываются к потолку. Вторая его рука так же сильно держит твоё бедро, не позволяя сомкнуть колени. Твои ноги широко раздвинуты. Он вбирает тебя такую, беспомощную и безупречную, смотря сверху вниз. Его хватка на твоей шее становится невыносимой. Хватая воздух, ты не перестаёшь смотреть на Эндрю... Нечестно, что ты лежишь под ним совершенно голая, когда он ни единой пуговицы на рубашке даже не расстегнул. Смеёшься, чтобы подавить оплетающие горло стоны. Лязг расстёгнутого ремня брюк звучит в твоих ушах далёким, лишающим рассудка — Эндрю слишком резко разжимает стиснувшую твою шею руку, лишь на миг. Чтобы войти в тебя сокрушительным толчком. Близость, которой ты не испытывала так давно, что твоё тело не знает, как реагировать. Опустошение, когда он заполняет тебя всю. Ты узкая, горячая, созданная для него. Тебя хочется трахать до изнеможения. Пока ты не отключишься, пока ты не будешь способна только на всхлипы в затуманивающем разум экстазе. Пока ты не превратишься в настоящее блаженство во плоти. Шепча ему на ухо милые глупости и вопя от наросшего на него толстого слоя гнева. Тобой хочется обладать больше, чем это дозволено здесь. Больше, чем это возможно. Мутные окна кривятся, когда ты пытаешься встать и потянуться за поцелуем, безвольно падая. Темп, с которым Эндрю оказывается всё глубже внутри тебя, яростен. Он всё ещё душит тебя. Сминает твою грудь так, что ты извиваешься от переизбытка всех ощущений одновременно. Вбивается в тебя так, что тебе хочется закричать. Ты знаешь, почему он так зол. Ты позволяешь ему эту злобу, если это поможет. Ты обхватываешь его руку своей, зажмурившись. Содрогаешься и считаешь вспыхивающие перед глазами звёзды. Обмякаешь и исступлённо зарываешься подушечками пальцев в волосы Эндрю, сжимаясь вокруг его члена — он, кажется, вот-вот сломает тебя. Когда дышать становится легко, ты не успеваешь сделать вдох. Губы Эндрю блуждают, исцеловывая твой нос, твои веки, заушье... Он пытается быть осторожным, но ты вскрикиваешь и впиваешься ногтями в его спину. Он извиняется за грубость, осыпая лаской твоё лицо. — Т/И? Всё в порядке? — спрашивает Эндрю, когда ты царапаешься. — Больно? — Всё хорошо, Эндрю. — качаешь головой, пряча слёзы, когда его толчки становятся до головокружения быстрыми. — Не останавливайся. Всё хорошо, правда. — Если бы наш мир простирался за этим проклятым островом, Т/И... Ты разделила бы его со мной? — Ты сделал лучшее предложение, какое только можно... — выплаканный уже давно ком подступает снова, когда Эндрю держит тебя так, будто вы на краю пропасти. — Без сомнений, да. Судороги от слов и движений Эндрю, кажется, отправляют тебя за пределы этой тюрьмы. Туда, где ты можешь увидеть ночное небо. И Бог знает что ещё, сопоставимое с вновь обездвиживающим оргазмом. И, над потолком, небесами и всеми хитросплетениями, Бог видит, Эндрю мечтает о своём продолжении в тебе. О продолжении вашей истории. Которой, должно быть, не суждено было и начаться. Звёзды сыплются с потолка, всё в этой серой гнетущей коробке мерцает. Взрывается. Вы — два спутанных сознания. Честные до безобразия. Как в опьянении или конвульсиях. Он кончает в тебя. Ты ломаешься под ним. И это было бы восхитительно, неописуемо... Не будь вы здесь пожизненно заперты. Град слёз катится по твоим щекам, когда ты чувствуешь растекающуюся внутри тебя сперму. Ты бы всё отдала за возможность семьи. За возможность семьи с Эндрю. За возможность родить ему детей, которые проживут долгую и счастливую жизнь... Но здесь это невозможно. И вы вдвоём это знаете. Обняв тебя так крепко, как только возможно, Эндрю всё ещё остаётся в тебе. Поворачивает тебя, будто ватную, на бок. Целует ещё раз. Смотрит долго, пока ты не засыпаешь на его плече.

***

      День кажется на удивление солнечным. Ласковым. Хотя, наверное так кажется от того, какую надпись оставили на тебе въедливые чернила этим утром? Медсёстры всполошились, сложив два плюс два, когда твои анализы чудесным образом перестали быть прежними. Отменили назначенное тебе лечение, удивились искренне — но изо всех сил пытались принудить к... ко всем чертям их, в общем. Что делать дальше, ты не имеешь представления. Но настроение становится лучше, когда думаешь о теплющемся внутри тебя маленьком будущем. Услышав вопрос, который Эндрю задаёт, ты как можно более непринуждённо присаживаешься на ступени рядом с ним. — Или, остаться тем, какой ты есть. — шепчешь ты, протягивая ему подтверждающую невозможное бумажку, которую тебе удалось забрать. — С теми, кому ты нужен именно таким. — Но ведь..? — положив руку на твой живот, Эндрю не может поверить в произошедшее и подобрать хоть одно слово, описывающее его радость. Спустя столько горестей, казалось, радость не способна прорасти на этом острове... — Думаю, мне лучше оставить вас наедине, верно? — спрашивает доктор Шин с неподдельной улыбкой. Стоя в тени деревьев, доктор Нэринг кривится, глядя на вас. Доктор Коули же снисходительно смотрит в вашу сторону, когда вы всё никак не идёте обратно в палаты. Вечереет. Ветер усиливается. Эндрю надевает на тебя свою рубашку — хоть ещё и совсем не холодно, — отказываясь слушать твои протесты. Закутавшись и прижавшись к нему, ты любуешься закатом. Так привычно и так спокойно. Неизвестно, о чём там спорят врачи. Нужно успеть насладиться этим зыбким моментом.