Система XYZnaet

“professional’niy dolbaeb” — своего рода эксперт.

На календаре была пятница, а это означало, что сегодня Хёнджину предстоял вечер не в самой охуенной компании — с самим собой. Накануне субботы Сынмин обычно сматывался на еженедельный ужин в компании предков. Обычно Хёнджин вдохновенно возмущался, щедро генерируя шутки на тему “буду плакать в твою холодную подушку” и “не засну, пока не поцелуешь на ночь”, и короночка на субботу: “ты лично несешь ответственность за то, что я не избавился от стресса после рабочей недели. Где компенсация!?”. Потом Хёнджин ходил по квартире, расстраиваясь, что без Сынмина внезапно нечем заняться. Потом он убеждал себя, что не стоит идти искать на один вечер того, с кем будет чем заняться — ибо блядство. Однако за минувшую неделю что-то в Хёнджине непоправимо надломилось, настолько, что он почти с облегчением предвкушал вечер в одиночестве. Мозг поехал — тишина казалась лучшим лекарством. Одна ночь в образе самого себя? Хороший ход. Дверь захлопнулась с деликатным щелчком — видимо, даже мебель щадила хозяина от шума. Хенджин замер на пороге, сжимая ключ так, будто это был последний якорь, удерживающий его в мире понятных вещей: ебливой работы, подбешивающей учёбы, прочих прекрасно предсказуемых неприятностей. А здесь... Он медленно провёл ладонью по лицу, ощущая, как реальность слегка плывёт — будто кто-то нарочно приглушил все цвета и звуки, оставив только это тягучее, необъяснимое чувство, которое он упорно называл «хуй знает что». Из приоткрытой двери спальни сочился свет теплый, желтый, уютный. Обычно этот свет манил его, как маяк после долгого дня. Сейчас он резал глаза, будто высвечивая все лживые трещины в его и без того шатком фасаде. — Сынмин, ты? — Хёнджин про себя молился, что вопрос улетит эхом в пустоту квартиры. — А у тебя много вариантов? — кричит в ответ угрюмый голос Сынмина из комнаты. Вечер наедине с собой? Мечтать не вредно. — Я подумал, что ты опять свалил, не выключив свет. Пытаешься разорить меня на коммуналке, — бухтит Хёнджин, справляясь со шнурками и лавиной нахлынувших ощущений. Первой пришла холодная волна ужаса: Хёнджину очень-очень был нужен хотя бы вечер без притворства и отвратительных дилемм. Совесть капала на мозг: «хватит пользоваться им!», а избалованное либидо отвечало: «это же охуенно приятно. Сынмин, наверное, сам разберется, когда ему хватит!?». Память ни на секунду не давала забыть о роли феликсозаменителя, и вообще Сынмин Хёнджина еле терпит. В этом моменте мозг снова впрягался со своим говном «так может пора прекращать?». Всё это сбивало с толку и изнуряло. Лучшим отдыхом от этого пиздеца было бы отсутствие проблемы: если бы Сынмина не было дома. Хёнджину не пришлось бы думать, вдалбливаясь между его тощих бедер: реально ли он помогает так, или усугубляет пиздец. Пока Ким не нашелся дома, Хёнджин собирался валяться в кровати, не мучаясь сомнениями: обнять ли человека, который спит рядом, или поискать другую позу для сна, или лучше всего прикинуться трупом, чтобы не наисполнять лишнего? Всё это под ослепительные искры из-под тронувшейся крыши. — Радуйся, твой свет был потрачен не напрасно, — с хорошей долей сарказма сообщает Сынмин. — Но плохие новости всё-таки есть. Сегодня я у тебя, поэтому завтра не получится вынести мне мозг, что я оставил тебя несчастного в пятницу вечером без секса. Секс сегодня? Только не это. Сердце пропускает удар, а рука Хёнджина останавливается вместе со стрелками на циферблате часов, которые он снимал. Хван зажмурился, и мир поплыл — то ли от усталости, то ли от осознания, что сегодня дом снова не убежище, а сцена. Согласиться? Веки уже подрагивают от напряжения, а в уголках рта застыли фантомные спазмы — тело отказывалось примерять любую маску, кроме страдальческой, даже на мгновение. Объяснить отсутствующее выражение лица у человека, который до жопы рад, что его не оставили в пятницу на сухом пайке, будет крайне сложно. Отказаться? Блять, это объяснить ещё труднее. Попытаться расслабиться и получить от этого удовольствие? Разъеб. А после сгрызть себя до костей, потому что “хватит пользоваться им!”? Разъеб плюс разъеб. Значит, всё-таки послать Сынмина сегодня? Ага, не помочь ему даже в той, малости, которая ему требуется? Хёнджин не мог отказать, ведь Ким вроде как нуждался в этой странноватой практике, и, к сожалению, это было единственное, чем можно было ему помочь… Хотя ну какая это, блять, помощь? Но совести было полегче… Да нихуя… как отрицательное число в квадрате — по замысловатым математическим законам положительное, но все понимают, что это просто многократно умноженный пиздец. Все эти голоса выматывали, а попытки прикрыть поведением весь этот ментальный фарш тратили сил даже больше, чем отчаянные потуги задушить чувство вины и успокоиться. Хёнджин устал оправдываться, взвешивать «хорошо» и «плохо», как будто если долго перебирать аргументы, они вдруг сложатся в правильный ответ. Но ответа нет. Есть только измотанные нервы и ощущение, что он застрял в вязком болоте собственных мыслей, а Хёнджин нарочно не пытается их разобрать, потому что тогда придется назвать вещи своими именами. Проще сделать вид, что “это временно”, “можно перетерпеть”, а ещё лучше избегать. Лучше бы катастрофа переночевала бы сегодня где-то в другом месте. Время возвращается стремительно. Хёнджин срывает часы с руки, с силой проходясь ногтями по запястью, будто снял не украшение, а кандалы. Очень наивно предполагать, что эти кандалы так просто не снять. Можно нервно расцарапать кожу, но проблема намного глубже. Хёнджин с дикой досадой и злостью трет запястья. Этот непонятный невроз уже некоторое время преследовал его. Собственно “приступ чесотки” длился ровно до момента пока мозг не напоминал: истеричное расцарапывание рук никак не поможет избавиться от грязи, которая на них ощущалась почти физически. — Ты не поехал сегодня к родителям? — всё также из коридора в комнату кричит Хёнджин, но голос еле хрипит. Хван пытается выдыхать, но всё в районе его солнечного сплетения плевало на его потуги. Оно издевательски медленно завязывается в узел, а от желудка по пищеводу поднимается легкое чувство тошноты. — Я там был. Не понравилось, — сухо сообщает Ким. Поэтому Сынмин снова сбежал сюда? Вот: вторая волна после ледяной — крошечная и теплая, вечно относила Хёнджина прочь от острова с флагом «заканчивай это всё, еблан». Вина и нежность смешались во что-то еще более болезненное, вызывающее зависимость: Ким. пришел. домой. — Так пошел бы к Феликсу или в общагу, — зачем-то ворчит Хёнджин. Наверное, чтобы услышать, что Сынмину хочется спрятаться именно у него. Из всех возможных убежищ выбрать именно его. Эгоистично, самовлюбленно, но Хёнджину хотелось получить от Сынмина “ты мне нужен” не только в бессознательном царапании спины. И от этой разливающейся теплоты еще хуже — выбор Сынмина дарил и спокойствие, и порыв задушить себя за всплеск непонятного собственничества. Одна эта мысль, что Хёнджин нужен больше, чем просто “урок”… ну… кому хочется быть только инструментом и ручной гадиной на пол ставочки. Хёнджин это ненавидел, но вытравить не мог, он же тоже человек, в конце концов. Всю радость убивало прописанное в базовых хенджинских настройках правило, что вот это всё не должно его ни касаться, ни волновать. Слишком много драмы. Хёнджин очень не любил такое, ибо слишком быстро поддавался. Потому и жил, не позволяя себе ничего принимать близко к сердцу и относиться всерьез. Хван опасался, но уже завяз. — Уйти? — спокойно, но весьма кисло продолжает вести диалог Сынмин, убивая всякое эфемерное “ему хотелось быть здесь”. Что и требовалось доказать, Сынмину было не супер принципиально. — Ты сегодня собирался пригласить сюда кого-то другого? Кого-то другого? Нухуя себе вопросы в десять вечера. И нихуя себе у Сынмина представления о Хёнджине… Удивительно, как Сынмин мог что-то подобное предположить о человеке, который с легкостью спит с одним человеком, параллельно сводит его с другим. Ладно, нет: вообще не удивительно. Все логично, но по телу разливается новая волна яда и слабости. Да что за херь? Хван прислоняется лбом к косяку, чувствуя, как полированное дерево впивается в кожу. В носу щиплет… Заплакать с нихуя — верный признак того, что что-то идет не по плану, поэтому Хёнджин терпит. «Соберись», — умоляет он сам себя, — «соберись и не испорти ничего». Пальцы сами потянулись к запястьям, нащупывая шероховатые неровности — якоря в этом шторме из «нормально» и «всё хорошо». Хёнджин одернул рукава пуловера, приходя в себя. Для верности немного тренирует перед зеркалом невозмутимо-уставшее выражение лица — актер перед выходом на сцену. Но вместо реплики вырвается лишь усталый вздох — Сынмин обойдется без ответа на свой дебильный вопрос. Тем более, комментировать нечего. Хёнджин со скоростью раненой улитки вваливается в спальню, сразу находя глазами Сынмина, развлекающегося в постели с двумя единственными приятелями, которых возносил чуть ли не выше самого Феликса: с компьютером и ромашковым чаем. И если с клавиатурой он не расставался уже много лет, то кисловато-горьковатого друга он полюбил относительно недавно. Ромашковый чай методично заваривался, постепенно исчезая из упаковки. Хёнджин никак в этом не участвовал. Он это варево переносил с трудом, зеленовато-желтая жижа вызывала что-то похожее на навеянное воспоминаниями чувство тошноты. Сынмин, наоборот, вылечил им алкогольное отравление и сразу после назвал напитком богов. Вот и сейчас кружка с адским зельем стояла прямо на простыне, угрожающе балансируя на мягкой поверхности. Одно опрометчивое шевеление — и ночью они будут спать в мокрой постели, но она будет успокаивающе благоухать ромашкой, так что всё в порядке. Хёнджин ковыляет в направлении кровати, на ходу стаскивая с себя пуловер, который отправляется в короткий полёт до стола. Приземлившись на край, он благополучно плюхается на пол. Хёнджин с боем расстается с обтягивающими штанами. Он едва перемещая конечности, аккуратно складывает тело на матрас, нащупывает ногой одеяло и медленно натягивает на себя. Хёнджин устал не только мозгами. Он давно понял, что вся эта херня с нервами и переживаниями — полный пиздец, но масштаб катастрофы раскрывался только когда тело выкатывало белый флаг, а организм сдавался под грузом ебаного альтруизма, глаза уже сами закрылись, отказываясь дальше контактировать с миром. А мышцы ещё должны были «закрыть смену», работая на последних щах. Чужой цепкий взгляд перебегает с компьютера на него. Сынмин пристально смотрит и ждет. Но Хёнджин не подает признаков жизни. Сынмин несколько секунд сканирует, а потом снова сосредотачивается на мониторе. — Ты какой-то странный сегодня, — Ким отмечает будто вскользь, даже не смотрит на собеседника, будто его не слишком волнует диалог, но Хёнджин знает, что каждое слово в ответ будет очень тщательно обдумано. — Что-то не так? — Просто устал. Всё в порядке, — Хёнджин напускает на себя непринужденный вид. — Врешь? — У меня всегда всё в порядке, — Хёнджин хочет так думать. Мастер по решению проблем перестанет быть собой в день, когда официально признается в собственной беспомощности. — Ты злишься на меня? Я что-то сделал не так? — не вопрос, а утверждение. Хёнджин сам не уловил в себе эту эмоцию, а внимательные карие (с опцией рентгена) уже всё нашли и верно трактовали. Что ж… Напускное спокойствие тем и плохо, что оно заметно. Можно сделать лицо безразличным, но у тебя на лбу будет написано, что ты притворяешься. Хочешь быть убедительным — будь добр, постарайся прикрыть мрак чем-то. Хёнджин чувствует, что прикрывать уже нечем. У него закончились куски, которые можно отодрать от себя и прикрыть катастрофу внутри, размером с черную дыру. Он итак уже еле двигающаяся груда строительного мусора, что ни тронь — все остальное рухнет. Но это унылая метафора, а Хёнджин точно знает, что физически не развалится, поэтому самое время заканчивать разводить тоску. — Я охуенно рад тебя видеть, — говорит он, отпихивая ноутбук с бедер Сынмина, пристраивая вместо него свою голову, которая сама была в шоке от этих действий. Вся хитровыебанная система работала, на автопилоте, выдавая стандартный набор действий Хёнджина. С каждым днем ему всё больше казалось, что его собственные мысли, поступки и слова — три разные вещи, которые совсем не пересекались между собой и тянули его в разные стороны, обещая разорвать на части. — Ну врешь же. Именно поэтому это так похоже на правду, — мысль достойная того, чтобы ее хорошенько обдумали, но Сынмин отстраняет липучку от себя и задает вопрос. — У нас точно всё в порядке? — А есть “мы”? — сразу ловит на слове Хёнджин, пуская на губы похотливую улыбку. — Сынмин-а, а ты сегодня меня радуешь, любимый! — Не переворачивай вопрос, — хмуро фыркает Сынмин, у которого сегодня настроение было минус тысяча помноженное на серьезность. — Вопрос про то, как я справляюсь с тем, что ты используешь меня вместо секс-игрушки? Я в восторге от таких приколов. Сейчас отдышусь и сразу залюблю тебя до потери пульса. Тебе же это надо? Опять поругался с мамой? — Настолько очевидно? — Удивишься, но я слушаю, что ты рассказываешь, и даже делаю выводы, — в потолок говорит Хёнджин, снова устраиваясь на подушке. — Жалуйся, что тебе опять наговорили. — Я бездушная сволочь. Есть момент, — думается Хёнджину. Но он даже понимает проблему, которую Сынмин уместил в эти три слова. Он был дико стеснительным, болезненно ранимым — настолько отчаянно прятал свои чувства, что со стороны казался высокомерным, будто стоял на вершине ледяной башни. Непробиваемый циник с хрупкой душой. Старался, чтобы все поверили в его безразличие, — и в то же время отчаянно надеялся, что кто-нибудь разглядит за этой маской тончайшее стекло его настоящей сути. Он не просто хотел, чтобы все купились на этот фарс – ждал, чтобы кто-то не поверил… хотя бы родители. Хёнджин хотел бы поддержать его, но не знал, как подступиться. Стоит притворяться, что верит в его ледяное амплуа, или нет? Хотел ли Сынмин знать, что он знает? Были ли они достаточно близки для таких откровений? Нет, не были. И вряд ли будут. Здесь срабатывало золотое правило Хвана — не лезть в душу. Ни в свою, ни в чужую. И уж тем более не в такую, которая больше похожа на завязанную в узел колючую проволоку. Или всё-таки вломиться в эту крепость с криком: “Я же вижу, еб твою мать…” Принять серьезное решение в очередной раз не вышло. В этом случае оставалось только одно… шутить. — Они не правы, Минни. Ты не бездушная сволочь. Ты не сволочь. И не бездушный. Просто душный. Зачем ты ищешь проблемы там, где их нет? На прошлой неделе тебе на твоем этом ужине сказали всё с точностью наоборот. Ты к родителям ходишь вкусно кушать или лопатой хавать оскорбления? Зачем ты это анализируешь? Ты же понимаешь, что мама очень переживает за тебя, потому что такие все мамы, а ты ей не даешь повода. Расскажи ей, что-то приятное, а не шипи без разбора свое любимое “сам разберусь”. — Спасибо. Хорошо, что ты не учишься на психотерапевта, ты бы их обанкротил, — впервые за вечер улыбается Сынмин. — Ладно, допустим, мою драму обсудили. У тебя что? Что у Хёнджина? А хуй знает. Внутри перестройка века, где сотрудники долбаебы, а начальник идиот. Пока только разбирают, ещё ничего не создали. В груди бетономешалка взбивает стекловату. Подъемный кран уронил гранитную плиту на мозг, а тот и рад выходу на больничный. Хван сам не понимает, что за пиздец у него, а Сынмин — последний, кому можно копаться в этом. Да и какая разница? — Херня. Просто устал, — губы дернулись в подобии улыбки. Никому не интересно, что там у него внутри. Даже ему самому. По Сынмину сложно сказать, что он реально услышал сквозь буквы, сорвавшиеся с полуулыбки. По нему никогда стопроцентно точно не понять, что он думает, что реально хотел бы сказать. — Устал? — Хёнджину кажется, что у Сынмина на языке крутилось нечто другое, но он решил не лезть, подобно своему собеседнику минуту назад. Искренность у них не в чести. — Значит ли это, что я должен тебе помочь сбросить напряжение? На таком настрое уже можно дышать. Они вернулись на изученную вдоль и поперек территорию. — Умный мальчик, — хвалит Хёнджин. — Иди ко мне, — добавляет с нарочитой решительностью, хотя сам едва ли уверен. Стойкое желание и пальцем не трогать Сынмина никуда не делось. И, видимо, Вселенная это слышит, потому что дает ему шанс слиться. — От тебя пахнет. Иди в душ, — с некоторой долей назидания посылает Сынмин. — А ты чай пьешь. Иди на кухню, — в тон ему отвечает Хёнджин. — Мой чай приятно пахнет, в отличие от твоего пота, — беззлобно, но со знанием дела ворчит Сынмин. Не для того, чтобы обидеть, а чтобы доказать, что прав. Реально ведь, сидел себе спокойно, а ту вот рядышком свалилось счастье. — Погонишь меня из моей же кровати? Хёнджин ждал, что Сынмин скажет, что кровать вполне себе общая. Но Ким только фыркает, больше никак не развивая тему. Более того, через минуту Хёнджин чувствует копошение, с которым Сынмин поднимается, забирает ноут и кружку. — Ты куда засуетился? Я тебя не прогоняю, — зачем-то останавливает его Хёнджин. — Делай, что хочешь. Сынмин не возвращается обратно, но и шагов не слышно. Хёнджин открывает глаза, чтобы оценить обстановку. Сынмин стоит с нечитаемым выражением лица. Будто не может понять, действительно ли имеет право вернуться в кровать и заниматься тем, что ему нравилось. Ну вот… Нутро заполняет новая волна эмоций. Только что Хёнджин отчаянно мечтал, чтобы Сынмин куда-нибудь исчез, а теперь ненавидит каждый сантиметр между ними. В редкие моменты суть их отношений ощущалась настолько сильно. Но это был один из них. Хёнджина кольнула особенно остро перманентно присутствующая, но обычно игнорируемая мысль: Сынмин в этом доме временный гость. Да и не прям гость. Хёнджин уже запутался, на что они имеют право по отношению друг к другу, по ощущениям: абсолютная вседозволенность, но со связанными руками в комнате с невидимыми стенами. И давно нужно было как-то сгладить этот момент или обсудить по-человечески, однако в устной формулировке Хёнджина вопрос “кто мы друг-другу?” прозвучал как: — Чё пялишься? — Не могу понять идут ли тебе накладные ресницы, — сухо, но оттого более саркастично замечает Сынмин. — Ты как гендертолерантная барби. — Это не накладные! — возмущается Хёнджин, моментально (и с облегчением) сворачивая с дорожки “действительно важные темы”. — Нарощенные? — Обыкновенная тушь для объема, — с широким зевком отнекивается Хёнджин. — Не засыпай, пока не смоешь макияж. Это вредно, — говорит Сынмин, перехватывает ноут и чашку удобнее, цепляя мизинцем волочащийся провод, явно собираясь уйти. — Так, может, поможешь мне смыть помаду? — мурлычет Хёнджин, причмокивает, потому что Хёнджин-учитель-и-помощник-Сынмина сказал бы именно так. — У тебя нет помады, дурень, — хмыкает Ким, — и прежде, чем Хёнджин успевает придумать еще какую-нибудь глупость типа «внимательно смотрел на мои губы?», уходит. Пока Хёнджин обдумывает свои впечатления, Сынмин успевает вернуться. Уходил с компом и кружкой, вернулся с мицеллярной водой и пачкой ватных дисков. Переквалифицировался быстро. — Хёнджин, это нужно стереть, или у тебя утром выпадут глаза, — Сынмин садится рядом и смачивает пару ваток. Протягивает Хёнджину, но упирается в игнор. Сынмин скептично морщит нос, но осуждаемый через закрытые веки это не видел. Он, кстати, неподвижно валялся звездой и в рот ебал план по снятию макияжа. — Хёнджин… — Не хочешь позаботиться обо мне? — приоткрывает один глаз Хёнджин, он сам не в курсе, зачем все это исполняет. — Ты же не откажешь мне в маленькой помощи? — Ты кусок му… манипулятора, — ворчит Сынмин, собираясь начать смывать тоналку. — Тебе будет неудобно, — пользуется моментом Хёнджин, хватая жертву за талию и утягивая к себе. — Садись сюда. Имелось ввиду верхом. Сынмин барахтается и отбивается, убеждая, что есть ещё минимум пять удобных поз, в которых он замечательно расправится с консилером и подводкой. Хёнджин чувствует чистое концентрированное счастье, когда недовольный “визажист” в конечном итоге сжимает его острыми коленками в серых спортивках по обе стороны от грудной клетки, в которой даже чудовища покорно прижали уши, будто каждое почесали и попросили не возникать, пока Ким Сынмин снизошел до заботы о простых гадах. — Ты невыносим, — напоминает Сынмин, наконец, усаживается «удобно». — Не шипи. Я же тебе нравлюсь! — С каждой секундой всё меньше. — Как скажешь, — довольно щурится Хёнджин. Влажная вата опускается на глаз, немного задерживается, потом скользит дальше. Хёнджин подставляет лицо под поглаживающие жесты. — Зачем тебе вообще макияж? — нарушает тишину Сынмин. — Я работаю в агентстве. Предлагаешь, между айдолов и моделей ходить как уродливая панда с черными кругами вокруг глаз? — А тебе обязательно быть самым красивым павлином в вашем курятнике? — Эй! — А как еще обозвать ваш блядушник? Хёнджин сразу не находит, что сказать на тему. Он и сам прекрасно понимает, где работает. Но, возможно, просто эта сфера не умеет работать иначе, как и сам Хёнджин. Использовал лицо, чтобы проще и быстрее выполнять работу? Да. Не мог сказать, что сожалел. — Всё не совсем так, — в итоге глухо оправдывается Хёнджин. — Я просто не строю иллюзий, касательно твоего агентства. Я минимум раз в неделю у тебя там рядом сижу. Рассказать, что видел? Крыть нечем. Хёнджин собирался поспорить, но почти сразу вспомнил, что до недавнего времени очень охотно погружался во всех смыслах во всё (и во всех), что Сынмин этим коротким предложением осуждал. Так что нет глубокого смысла прикидываться невинным. Он не святой. Нужно бы и Сынмину напомнить, что это основная причина их успешного сотрудничества: Хёнджин складывает руки на бедра и цепляет пальцами резинку спортивок. — Ким Сынмин, ревнуешь, мой сладкий? Не переживай, сейчас я весь твой, — мурлычет Хёнджин, используя тупой флирт в качестве отличной метелки, отпугивающей Кима от любых сомнительных тем. Сынмин глубоким вздохом ставит диагноз “тяжелый случай”, так и не перескакивает на легкомысленную волну, вслед за Хёнджином. Ким осторожно снимает чужие руки с бедер. Дальше он в тишине, мягкими движениями ваты стирает остатки макияжа. — Попробуй ради разнообразия недельку не замазывать синяки под глазами, вдруг отпуск дадут. Или больничный? — с легким ехидством предлагает Сынмин, осматривая изнуренное лицо, которое за всей косметикой обнаружилось. — Хороший, но наивный план, — Хёнджин чувствует воодушевление немедленно побежать в душ. Не мыться — прятаться. Уж очень пронзительным был взгляд Сынмина. Темные карие не пропустили ни одну трещинку в маске “я в восторге от жизни”, смотрели не на лицо, а в душу. Стало страшно. Вплоть до попытки немедленно хоть чем-то пребить момент, располагающий к честности. Сынмин и Хёнджин — партнеры по сексу. Они не должны изливать друг другу душу и делиться проблемами. В голове Хёнджина какой-то абсолютно конченый таракан верещит, что в честь этого надо сию секунду и начинать делать то, ради чего вообще Сынмин был впущен в этот дом, в эту постель. Хван не сопротивляется. Хёнджин притягивает чужие плечи к себе. Сынмин немного неловко теряет равновесие и падает на грудь. Он смущенно опирается предплечьями, чтобы не начать случайно “вытирать помаду”. Хван пытается притянуть его к себе, от этого острые локти передавливают и сердце, и душу одновременно. Таракана-активиста раздавили чудовища, вылезшие из разных углов разума, с ними Хенджин уже сегодня общался на тему, не пора ли остановить это безумие. Брать со всей страстью или прогнать прочь? Очевидно что-то из этого отражается на лице у Хёнджина. Взгляд Сынмина постепенно теряет невозмутимость, а сам он нервно прикусывает губу, явно растерявшись,. — Прости, пожалуйста, — бормочет Сынмин, проворно располагаясь удобнее. Он мягко целует в губы, как его учили. Тонко улавливает атмосферу вечера, как учили. Даже не показывает свою максимальную сосредоточенность на “упражнении”, отзываясь на всё мягко, как его и учили. Идеально. Скажи сейчас Хёнджин “слезь с меня”, которое так и вертится на языке, как это будет воспринято? Нужно будет придумать причину, почему сегодня “нет”, или Сынмин себе придумает её сам. И придумает невесть, что начиная “я ужасно неловко перевалился на локти”, заканчивая “меня сегодня в этом доме не ждали”. Разве Хёнджин имеет право всё сломать сейчас, когда Сынмин начал вести себя уверенно. Как вариант — объявить Кима выпускником. Сказать, что можно завязывать с обучением… Почему-то мысль отпустить пугает, сразу находятся аргументы, почему Ким еще не готов. Вот только, скорее всего, закончить это всё не готов не только Сынмин. В любом случае, говоря Сынмину “всё безупречно, пиздуй к Феликсу” нужно максимум убедительности и в лице, и в голосе. Сегодня не то состояние души. Хёнджин давно не врал настолько бездарно. Значит, может, сегодня-таки лучше снять с себя Сынмина, который уже проложил дорожку влажных поцелуев от пупка до лобка и собирался… блять, это будет приятно. Зачем же отказываться? Хёнджин ощущает себя последней сволочью в мире, потому что продолжает эгоистично думать о своих схемах даже сейчас. Сынмин тем временем возвращается к губам. За каким чертом, если его голова только что была там, где надо? Не имеет значения, потому что в момент, когда Сынмин приближается, его вес начинает казаться неподъемным, и не потому что Хёнджин немного откормил зануду. Хёнджин садится, поднимая и себя и Сынмина. Его вес больше не давит, но дышать легче не становится. Он должен... Сейчас. Руки обвивают, замыкаясь за чужой спиной. Они сами сжимают запястья — не чешут, а будто проверяют, не начали ли они уже тлеть от этого внутреннего перенапряжения. Кожа под пальцами горячая, будто под ней действительно пробегают микроразряды. Хёнджин с силой расцепляет руки, перекладывая на ягодицы в домашних штанах. Там нервно сжимающимся пальцам быть уместнее. Сынмин реагирует на это моментально, сильнее вжимается пахом, закидывает руки на плечи, зарывается пальцами в волосы, тихо стонет, томно приоткрывая губы. Хёнджин бы даже поверил в то, что ему нравится, если бы не выдавал устно такую инструкцию Сынмину пару недель назад. Роскошное исполнение. — Умница, — выдыхает Хёнджин, прячась от слишком умных глаз, целует шею, прижимая идеальное тело к себе. Оно сразу отзывается, будто принимает форму, которую ему придают. Безупречно отработанный урок. Хёнджина клинит. В черепной коробке — белый шум и треск разрядов. Мысли не текут, a выстреливают обрывками, как искры из-под сломанного контакта: «надо..» — треск — «так нельзя... » — вспышка — «почему Я... » Мысли не складываются — только сыплются пеплом тревоги. Внешне — просто человек, который слишком долго смотрит в одну точку, сомкнув губы на удобно подставленной шее. Внутри — электростанция во время аварии, где каждая клетка кричит о перегрузке, и предохранитель, хвала богам, срабатывает: — Хотя ты прав, я не в порядке, — отстраняется Хёнджин. — М? — отодвигается Сынмин. Две секунды. Столько ему потребовалось, чтобы полностью сбросить томный и возбужденный вид. — У меня нет сил. Давай сегодня пропустим? — Устал настолько, что откажешься от секса? — не верит Ким. — Это что-то новенькое. — На самом деле каждый день не слишком безопасно для твоей задницы. — А до этого по два раза в день было очень даже норм? — ерничает Сынмин. — Немного обидно, что вспомнил этот факт только, когда тебе стало выгодно. Хёнджин подвисает на пару долгих мгновений, будто все внутренние системы управления разом дают сбой, выплёвывая его из режима автопилота, а он понятия не имеет, что делать и как собой управлять. Щёки начинают пылать предательским жаром. А ведь действительно. Дальше будешь думать, что не используешь его? Чувство вины 1:0 Хван Хёнджин — Так и быть, — с усмешкой выбирается из объятий Сынмин. — Я обещаю не домогаться, раз уж какой-то коллега с твоей работы меня опередил. — Я не… — Да делай, что хочешь, — Сынмин больше не смотрит на него, слезает с кровати. — Я сейчас не ебусь ни с кем кроме тебя, — почему-то Хёнджину кажется важным донести эту мысль. — Не ограничиваю и не осуждаю, — Сынмин не стебется в этих словах. Ощущение, что пытается в очередной раз подчеркнуть, что никак не покушается на свободу Хёнджина, ни в коем случае не хочет ему досаждать. Он не ревнует и не осуждает — ему действительно все равно. Разве что он немного разочарован, что занятие отменяется, но расстроен не более, чем отличник, который всю неделю готовился к лабораторной, которая в итоге не состоялась. — Сходи в душ. Хёнджин остаётся один. Тишина напрягает, но определённо способствует тому, чтобы Хёнджин всё отчётливей ощущал вину. И давненько он не чувствовал себя настолько ненужным. И вот в чем парадокс: Сынмин без всяких обид просто ушел, оставив его отдыхать, а Хёнджин жалеет, что подвел его, лишив “занятия”, что возможно из-за этого Киму не хватит решительности закончить уже всё. А, значит, Хёнджин мешает выполнению плана — еблан. Всё эти размышления — несусветная чушь, но от них не сбежать. Возможно, душ помоет не только голову, но и мозг. «Пять минут и он обязательно разберется». Лоб упирается в кафель. Пальцы непроизвольно окольцовывают запястье, нащупывая знакомые неровности кожи — безмолвные свидетельства всех этих "обязательно разберусь", которые так и не наступили. *** — Сынмин, не принесешь полотенце!? — громко зовет Хёнджин, осознавая, что из всех возможных глупостей сделал именно эту. Залез под душ, очевидно, собираясь вытираться воздухом. И это всё именно в тот момент, когда он позорно надеялся больше не пересекаться с тем, кто сейчас по всему дому будет искать его полотенце. — А где оно? — доносится ленивое с противоположного конца дома. — Ну… на сушилке, может, на столбике кровати, — он делает паузу. — Там где обычно! — А я ебу, где твое полотенце обычно!? — отвечает Сынмин, но его голос уже ближе, значит, он всё-таки пошел на поиски. — Как оно, хоть, выглядит? — Большое бежевое. Сынмин ничего не отвечает. Остается надеяться, что он не забил хуй и не пошел допивать чай. Хёнджин ради приличия ждет минутку, а потом интересуется, не умер ли тот. — Я не могу его найти. Давай принесу другое? — В смысле не можешь? — Хёнджин мокрыми босыми ногами спускается с коврика, чувствуя, как отвратительно со всего тела капает вода. Он высовывает голову в коридор, сразу же упираясь взглядом в искомое. — Сынмин! Вот же оно! Кремовое с коричневым узором. Крайне взволнованный Сынмин вываливается из кладовки, прослеживает направления взгляда, хмурится, изучая полотенце. — Оно мое, — в итоге сообщает он. — В смысле? — Я им всегда вытираюсь, — говорит Сынмин, но всё же снимает с сушилки, с досадой осматривая лужу, которая с Хёнджина натекла. — Ты тоже? Хенджин замирает. В голове проносится калейдоскоп воспоминаний: вот он вытирается этим полотенцем утром, вот вечером, вот оно пахнет его шампунем, a вот - чужим гелем для душа… Наступает молчание, в котором отчетливо слышно, как капает вода с тела Хёнджина на кафель. По его спине пробегает холодок, несмотря на только что принятый горячий душ. Вся эта херня с полотенцем — обычная нелепость, но она бьет наотмашь, как нечто значительное. Сынмин задумчиво разглядывает полотенце: — А я все думал, почему оно через раз мокрое. Вредитель. Давай поищу другое? — Похуй, потом возьму, дай, — решает Хёнджин, устав стоять как мокрая выдра, но натыкается на укоряющий взгляд. — Не осуждай, потом постираем. — Ты имеешь в виду, что я кину его в машинку завтра, или, что ты сам постираешь его через месяц? — беззлобно ворчит Сынмин, вторгаясь в ванную, сразу же загоняет Хёнджина обратно на коврик, находит тряпочку и начинает аккуратно вытирать мокрые следы на плитке. — Отстань, — фыркает Хёнджин. — Не через месяц. — Через год? — Ой, кто бы говорил про гигиену… — парирует Хёнджин. — Не я чужими полотенцами вытираюсь. А еще говоришь, что нет никаких “мы”, — с улыбкой замечает Хёнджин, вспоминая неосторожно брошенный вопрос в начале этого вечера. — Знаешь даже самые ебанутые парочки вытираются разными полотенцами, моя любимая жёнушка. Ты зубы не чистишь моей щеткой случайно? Сынмин отвлекается от вытирания луж, продолжает сидеть на корточках и смотрит с лицом “ну ты че доебался, а?”, но с улыбкой, будто обдумывает много вариантов, как по изобретательнее послать. — Это не специально, — щурится Сынмин. — Я не думал, чем ты вытираешься. Вдруг ковриком для ног, занавеской или пододеяльником. — Эй! — Не злись, маленькая свинота, оставим тебе это полотенце, чтобы не запутался, а я возьму серое, — откровенно глумится Сынмин. — Давай в пижамку и баиньки. Хёнджин ловит чужой озорной взгляд, который выкидывает в другую реальность. Он даже произнести ничего не может, потому что мысли в голове разбредаются по разным углам, образуя там зону густого вакуума. Странный день. Рефлексы срабатывают сами. Поведение клоуна вшито в подкорку. — Никаких общих полотенец? А как же МЫ? — трагично говорит Хёнджин. Это должна была быть шутка, но не смешно. Вообще звучало не как анекдот. Сынмин, к счастью, не заостряет внимание. — Ты теперь это всё время будешь вспоминать? — усмехается Сынмин, после чего, считая свою помощь завершенной и абсолютно потрясной, выходит, не закрывая дверь. Не заметил чужой заминки? Точно нет — сделал вид, что ничего странного. Иногда Хёнджина всерьез беспокоил вопрос, как много его с виду наивный друг понимает на самом деле, и насколько многое предпочитает игнорировать. Потому что если столько, сколько Хёнджину кажется, то Сынмин в самообмане ещё профессиональнее, чем он сам. После ванной Хёнджин идет сразу на кухню, где обнаруживается Сынмин напротив монитора. — Пойдем спать? — предлагает Хёнджин, недолго думая. — Я еще немного посижу, если мы ничем сегодня не занимаемся. Хёнджина это сбивает. Сложно объяснить, но почему-то перспектива сейчас пойти и лечь в кровать, которая ждала двоих, кажется сомнительной. И как будто бы Сынмин в принципе не обязан спать рядом, но он же обычно… а сейчас… да ну сука… “Ну а схуяли ему еще идти, если не для того самого” – находит объяснение Хёнджин, и мозг на этом успокаивается и оставляет вопрос закрытым. — Ещё раз прости, что сегодня нет, — Хван с трудом может осознать, чем занимается. Торгуется даже не Сынмином, а с собой, что за одну пропущенную тренировку, можно не винить себя. Но от Кима хочется услышать, что всё в порядке. Что Сынмин не настаивает, потому что понимает, что Хёнджин сегодня устал, а не из-за того, что счел его бесполезным в принципе. Так, Хёнджину будет проще заткнуть чувство вины на почве бездействия. Вот только если это чувство вины, что ж вой одиночества настолько пронзителен? — Ничего страшного, — пожимает плечами Сынмин. — Просто иди спать. Ладно? — И ты не выебешь мне завтра мозг? — Нет, — уголком губы улыбается Сынмин. — Спокойной ночи. Хёнджина заполняет чувство благодарности за то, что Сынмин не сложил на него несколько грамм осуждения, которые бы возможно стали летальными в куче того, что громоздилось над головой, угрожая переломить хребет. Хёнджин хочет сказать спасибо, но язык, живущий своей жизнью от усталости, ненавязчиво вворачивает: — Не сиди до утра. Хорошо? — Угу… Хёнджин еще немного топчется на месте. Будто ищет или силы собраться и предложить Сынмину единственное, что того заинтересует, или какие-нибудь аргументы, чтобы заманить его с собой, чтобы засыпать в компании человека, а не собственных мыслей. Много хочет. Хёнджин отворачивается и покидает кухню уже в коридоре его догоняет голос: — Хёнджин! — оклик Сынмина вселяет слишком много надежды. Передумал? Хёнджин позорно надеется: “хоть бы да”. Но Сынмин вынес из диалога совсем случайную деталь, поэтому неожиданно спросил: — Ты, когда шутил про “мы”, ты же говорил несерьезно? — А? — Хёнджин в сотый раз за вечер сбит с толку. Как Сынмин вообще мог такое подумать. В груди резко холодеет, а в висках начинает пульсировать — знакомое чувство, когда мысли путаются в бессильном раздражении. Он вдруг осознаёт, как сильно стиснул зубы, и насильно расслабляет челюсть, чувствуя, как от этого действия по спине пробегают мурашки. — Сынмин, если бы я был уверен, что у нас есть даже самый маленький шанс, то сразу бы испарился. Может, ты не заметил, но я бегаю от всего этого, как таракан от тапка, — он произносит это с неестественной лёгкостью, в то время как пальцы за спиной непроизвольно впиваются запястье. — А пока ты рычишь от каждого лишнего касания, я буду рядом и буду делать это специально. Потому что обожаю злить людей. В воздухе повисает тяжёлая пауза. Хёнджин чувствует, как на языке разливается противная кислятина — та самая, который обычно появляется, когда он врёт. Но сейчас-то он не врёт. Или….. нет? — Сынмин, я же не ошибусь, если скажу, что мы, в целом, никто друг другу? — голос звучит слишком ровно, будто он читает текст с листа, а не произносит слова, которые копил где-то глубоко внутри все эти дни. Чуть больше, чем незнакомцы. Они всего лишь знают друг о друге всё. Живут вместе, спят и целуются. Делают одну большую глупость. Хенджин гасит эту мысль, сосредоточившись на том, как Сынмин морщит нос — его обычная реакция, когда он пытается скрыть, что задел его за живое. — Ты так серьезно это сказал, — с облегчением выдыхает Сынмин. — Я почти испугался, что ты влюбился в меня великолепного. — Сложно не влюбиться в твой тощий зад и сомнительный юмор, но давай оставим Феликсу участь пасть жертвой ангелочка в твоем лице, — ухмыляется Хёнджин. — Ого. Я — ангелочек? Джинни, точно не влюбился? — Ангелочка зовут Люцифер. Сынмин закусывает кончик языка, как делает всякий раз, когда шутка Хёнджина смешная, но, сука, не смеяться же над тем, что тебя обозвали… Ну да. Определенно точно: два никто друг другу. Ничто не сближает людей, как смех и грех, они занимались и тем и другим. Чудо, что между ними по прежнему ничего серьезного. Ведь нет же совсем ничего кроме пропасти лжи? Хёнджин сглатывает горечь и улыбается. Во рту так кисло из-за привычного чувства недосказанности про Феликса? В Хёнджине давно гнили слова, которые давно надо было сказать. Ведь к этой гадости не добавилось ничего ещё, что делало привычную кислятину столь горькой. — Спокойной ночи? — спрашивает Сынмин, предполагая, что Хёнджину пора. — Да… спокойной… Нужно сказать еще что-то. Сейчас подходящий момент. Слова оседают где-то в сгибах кистей, превращаясь в этот зуд — назойливый, неустранимый. Хёнджин выходит из транса, только, когда прикрывает за собой дверь в пустую комнату. Руки сами сжимаются, пальцы вцепляются в запястья, будто пытаясь физически выдавить из себя это напряжение. Зуд становится лишь отголоском той самой невыносимой беспомощности, когда хочется что-то сделать. Запястья чешутся не потому что кожа раздражена, а потому что внутри бушует бессилие. Потому что хочется разорвать эти невидимые путы. Пальцы сами тянутся к запястьям, слегка потирают их, но это не помогает. Зуд не снаружи. Он в самих нервах, будто их кто-то осторожно, но методично дергает изнутри. Если отвлечься, можно на время забыть, но не убрать, можно лишь терпеть. Хёнджин терпит. Он забирается под одеяло, настраиваясь на сон. Он с непонятным детским коварством ложится посередине кровати. Пускай тот, кто не согласился сразу идти спать, потом попробует найти себе место на матрасе! Блять, ну что за глупость! Хёнджин вертится, пока не занимает свою половину кровати. Потом продолжает извиваться в поисках удобной позы. Очевидно такой нет. Для всех удобных нужно отсутствие дрянных мыслей, апокалиптичных прогнозов в качестве фантазий перед сном и, сука, двое людей. Ногти впиваются в кожу, оставляя на запястьях красные дорожки, и на миг всё остальное отступает. Гул в голове, тяжёлый ком вины, бесконечный внутренний диалог — всё это приглушается, будто кто-то резко вывернул регулятор громкости. На секунду становится легче. Кровь приливает к царапинам, и кажется, будто вместе с ней наружу выходит что-то лишнее. Боль — чёткая, ясная, простая — заменяет собой всё невнятное и невыносимое. Хочется давить сильнее, глубже, будто под кожей засел заноза, и если её выцарапать, наступит наконец покой. Но потом кожа начинает гореть, пальцы дрожат, а в голове снова поднимается шум. Да ну нет, блять. Так больше не может продолжаться. Самое время признать, что мастеру по решению проблем пора разбираться не только с сынминскими сложностями. У него уже некоторое время стоят в очередь свои проблемы. Надо что-то с этим делать.