Гори-гори ясно

Пламя вспыхивает между пальцами несмелыми искрами. Все-За-Одного смотрит на мерцающие всполохи несколько долгих секунд, после чего накрывает их второй ладонью сверху. Огонь оставляет за собой вылитые из лавы ожоги и довольно странные мысли. Былая ненависть к окружающему миру сменилась незаметно на что-то совершенно иное. Внутренний жар клокотал с той же силой, но обжигал совсем другими ощущениями. Уджико убеждает, что ребёнок все-таки сбежал. Впрочем, они оба уверены, что без причуды Тодороки Тойя не протянет на улице и месяц. То ли гордость, то ли отчаяние не позволяли ему вернуться домой, и белая макушка то и дело мелькает среди грязных переулков. У фотографии печального подростка мирно тлели благовония. Пламя вспыхивает на ладони смертоносным жаром и неожиданно не хочет угасать. Шигараки впервые требуется найти воду, чтобы голубые языки с ядовитым шипением исчезли. Что-то было угрожающее в клубящихся облаках пара — тонкий шершавый звук обещал вернуться. На этот раз, ожоги заживают долгие дни, что вызывает в злодее давно утерянное удивление. То, что такую причуду удерживал в себе ребёнок, почти что выдумка. Спустя месяц неконтролируемых всполохов Все-За-Одного всё надоедает, и он находит необходимую причуду. Стойкость к жару и огню должна была стать одной из цепей, которой адское пламя можно усмирить. Но ожоги — обугленные, тёмные — продолжают неумолимо расползаться по коже. Впервые в нем подкрадываются сомнения — голубое пламя может быть сильнее него? Невозможно! Есть какой-то скрытый момент, ключ, способный поймать причуду на короткий поводок. Но время шло, поводок не находился. В какой-то момент Томура смотрит на него осознанным свободным взглядом, стараясь скрыть дрожь в теле. Наследник неожиданно заявляет, что его накрыло чувство лёгкости и необъяснимой пустоты. Как будто что-то тяжёлое, занимающее мысли в голове, испарилось, оставляя его в покое. Томура уходит в город, сбивая всё на желание пройтись, и почти что выбегает из здания. Шигараки пытается выяснить, в чем здесь дело, достучаться до чужого сознания. В конце концов, испуг и чёткое осознание в глазах некогда Шимуры могло нарушить его планы. Но перед внутренним взором стоит один только жар. Голубое пылающее чистилище, замыкающее его в собственном сознании. Шигараки неожиданно оказывается один на один с собой. Его сознание до ужаса тесное, темное, сдавливается накопившимися причудами. Сотни индивидуальных характеров и умений. Невидимые глаза смотрят на него вплотную, уворачиваясь от света огненной стены. Реальность возвращается к нему с трудом. Шигараки не верит, что это произошло — он убегает от надвигающихся на него глаз сквозь огненную стену и кричит от боли. Пламя вырывается во внешний мир, окутывает тело коконом из жара и подступающего дыма. Огонь не гаснет, не слушается приказов, откусывает здоровую кожу кусками. Всплеск воды оглушает до светлого всполоха в голове. Пламя гаснет, оставляя за собой неунятный пожар в здании. Он почти не верит в это. Нет причуды, нет способности, выбивающей ему землю из-под ног! После случившегося огонь в нем даже не просыпается — надолго уснул в груди, врезающийся в лёгкие, царапающий внутренности острыми когтями. Мысли о смерти незаметно проплывают в голове как бы между прочим. Томура всё-таки убежал у него из-под носа, под покровительством голубого жара, скрылся в здании академии. Ожоги едва едва заживают, оставляя за собой новые борозны шрамов. Мысли повторяются одно за другим: умереть, умереть, умереть. Жар бьётся в груди им в такт, насмешливо трещит воображаемым костром. В голове пролетают варианты, как именно встретить конец, и каждый из них казался до странного долгожданным. Прямо посреди ночи на краю города пламя сжимает сознание острой болью. Голубой неосязяемый свет бросается на другие причуды и сжигает их до тла. В освободившейся голове место на короткое мгновение облегчает ношу, после чего заливается смертоносным огнём. Пламя пожирает выпятившиеся на него глаза пара за парой, пока Шигараки не додумывается взяться за блокатор причуд. Бледным утром он подсчитывает потери — около десятка ценных причуд исчезли из его арсенала навсегда. Когда они с Уджико решают вытащить причуду в колбу, та с треском ломается. Разгоряченные осколки впиваются в руки доктору, окрашивая пол и стол в яркую кипяющую кровь. Причуда всё ещё оставалась с ним, и на этот раз не думала уступать место. Отдавать её кому-то постороннему кажется простым безумием — Шигараки уверен, что, раз он не в силах совладать с этой силой, то никто не удержит. Рядом с этой мыслью за руку следует вторая, более паническая и детская — если он отдаст адское пламя кому-то ещё, то оно окончательно доберётся до него. Цветущей весной он совершенно уверен, что смерть — самое лучшее, что могло с ним произойти. Пламя в груди поддакивает клекотом хищной птицы и осторожно вспыхивает на кончиках пальцев. Призывает к действиям посреди раскинутого предрассветного пейзажа. Он не узнает себя — другие мысли, другое тело, скрытое за гниющими ожогами. Пламя вновь накрывает куполом уже по его собственному желанию. Боль не вспыхивает в теле, пока жар откусывает кусок за куском, оставляя от него один густеющий дым. Когда пламя пролезает в голову из вне и смешивается с внутренним, сознание проясняется настоящей болью. Мысль — его мысль — твердит, что его обманули, возвращает к прежним недосягаемым амбициям. Бессмертие, абсолютная власть, вершина, к которой больше никто не достоен приблизиться. И всё это отбирает у него жар — пламя, рвущееся к свободе, к той же силе, непокорное и дикое. Он его главный враг. Враг, не желающий подчиняться. В этот раз причуда ожидаемо не слушается, более того, не гаснет от воды. Густой белый пар поднимается от реки, смешивается с чёрным, устремляясь в небо. В Шигараки нет ни рук, ни ног, ни защищающей кожи, ни внутренностей. Он всё ещё мыслит, и фатальная догадка пролетает сизой надеждой среди всей адской котельни. Только один человек мог укротить причуду голубого огня. Только Тойя Тодороки, от которого эту причуду отняли. Шигараки взмывает в небо остатками тела концентрирует причуды, вынуждая вести его в сторону бедных домов. Найти, найти, найти и вернуть это адское зарево Последняя ночная звезда угасает следом за прекратившимся огнём. Остатки чёрного дыма рассеиваются в поднимающихся лучах солнца.

***

— Тойя! К тебе снова заглянул тот парень с крыльями. Говорит, наконец выбрал эскиз. Парень едва заметно выдыхает, косясь на закрытую дверь. Тойя не хочет оставлять в стороне недоработанный рисунок, тем более принимать кого-то в свой выходной. Тем более терпеть эту краснокрылую птицу. — Передай ему, что я заболел и умер. Пускай ищет меня на городском кладбище. Юи с той стороны звучит по-матерински недовольно. — Тойя, он несколько раз спас твою тушу в неприятных ситуациях. Будь к нему дружелюбнее хотя бы из чувства благодарности. Тойя мирится с чужими словами и соглашается. В конце концов, по желанию, дикая птица найдёт его и вне рабочее время. Готовить рабочее место он не спешит — татуировки герою к черту не сдались на самом деле. То ли имидж не позволял, то ли наставники сверху. Ястреб просто сидит у него в кабинете на окраине не самого лучшего района и всё выпрашивает свидание. Тойя не знает, как реагировать на такую настойчивость — в груди, помимо холодного спокойствия, лишь зарождалось что-то отдалённо напоминающее искры. Давно утраченное пламя возвращалось к нему в совершенно другой, мягкой форме. Может быть, из этого действительно могло что-то получится. — В последний раз. Я иду с тобой на свидание, и ты от меня отстаешь. Ястреб усмехается его словам — или собственным мыслям — но кивает. Тойя едва заметно взмахивает рукой и смеется, когда герой чихает совсем тонким писком от морозного инея под носом. Последний раз.