—
19 января 2025 г., 18:04
Киёши ковылял к ближайшему дому и даже не пытался убить этих сукиных детей, а только отталкивал их с дороги, чтобы выиграть немного времени и расчистить себе путь. И пусть эти твари не очень расторопны, но стремительно приближались к нему сзади. С его-то раздолбанным коленом на открытой местности у него нет никаких шансов.
Иногда он с горечью думал, что если бы апокалипсис был разумным существом, то повременил бы еще несколько недель, дал бы Киёши время оправиться после операции. Но мир вспыхнул слишком рано, когда он был слаб, не мог бежать, и не было рядом человека, которому можно доверять. Конечно, он встречал и других людей, но никто из них не был ему другом, а в такие времена мудро дважды подумать, прежде чем подпускать кого-то близко к себе.
Он схватился за дверную ручку и повернул. Ничего не произошло, и он попробовал снова. Ужас обуял его, когда он понял, что дверь, видно, заперта или забаррикадирована изнутри. С его уст сорвался поток ругательств; он поспешил к задней двери, надеясь найти другой, незапертый вход. Но и тот оказался закрыт. Киёши вдруг перестал что-либо соображать: из-за угла захромала парочка нежити. И в ту секунду, когда он приготовился сдаться, замахнувшись топором (потому что если ему суждено сгинуть раньше времени, он потонет в груде трупов своих врагов), дверь распахнулась, и его грубо втащили внутрь. Он споткнулся и неловко приземлился на задницу.
Наконец удалось перевести дух — прежде он даже не замечал, что не дышит, — но горло вновь сжалось, когда Киёши мельком увидел лицо своего спасителя. Хотелось посмеяться над иронией происходящего, да Киёши и рассмеялся бы, если б не хватал ртом воздух. Абсурдно до тошноты. И очень-очень неожиданно быть спасенным человеком, ответственным за его травму и неспособность бежать.
Макото Ханамия торопливо запер дверь и придвинул к ней комод на случай, если древесина поддастся царапающим, рвущим лапам мертвецов. Поначалу он не смотрел на Киёши, а когда наконец повернулся к нему лицом, то избегал взгляда Теппея, словно тот был смертелен. Несколько тягостных секунд они молчали, потом Киёши поднялся на ноги, освобождая проход, и Ханамия быстро пронёсся мимо него, упрямо уставившись в пол.
— Подожди, — Киёши не сразу понял, что это он произнес это слово, и сам немного растерялся. Ханамия встал как вкопанный и медленно повернулся, в темноте коридора сверкнули его глаза. Он выглядел как хищник, подобравшийся и готовый в любую секунду напасть. Киёши не преминул заметить, как пальцы Ханамии медленно обхватили рукоять пистолета на его бедре.
— Чего тебе? — он упорно не смотрел Киёши в глаза, и, может, это только показалось, но бледные пальцы дрогнули, прежде чем крепко сжать оружие. Киёши с удивлением понял, что Ханамия его боится. Разумеется, и Теппей опасался, но ему почему-то казалось, что несмотря на травму и страшное истощение, он все-таки имеет преимущество.
Любопытно: то ли это у Ханамии наконец-то проснулась совесть и он осознал свою вину, то ли Ханамия просто углядел опасность (и, конечно, он знает, что Киёши с виду может быть мирным, тихим, дружелюбным, но под этой маской обитает монстр).
— На тебя это совсем не похоже — помогать людям. Так как же так получилось, что я здесь? — спросил Теппей, покрепче ухватив топорище. Пальцы были скользкие, покрыты грязью, потом и запекшейся кровью, а потому топор выскальзывал из рук. Киёши надеялся, что Ханамия этого не заметит.
Несколько секунд Ханамия собирался с мыслями и наконец заговорил:
— Не твое дело. Радуйся, что жив, — он пытался казаться опасным, но почему-то его голос звучал хрипло, натянуто, как будто он давно не говорил. Киёши не может сдержать мыслей: сколько дней прошло с тех пор, как Ханамия с кем-то разговаривал или хотя бы видел живого человека?
— Я не собираюсь тебя благодарить, ведь это ты меня сюда привел, — начал было Киёши, чуть не ухмыляясь, и вдруг заметил, как взгляд Ханамии метнулся от топора в его руках к его колену, — но, по-моему, теперь нет причин бодаться друг с другом, верно?
Ханамия в облегчении опустил плечи. Киёши его понимал. Он сам не доверял человеку перед собой, но пальцы уже болели крепко сжимать топор, сам Киёши устал, и всё тело ныло, поэтому, если подвернется возможность отдохнуть, он ею воспользуется.
— Как скажешь, — проворчал Ханамия и наконец отпустил пистолет. — Там, на террасе есть бочка с дождевой водой, если хочешь помыться. Наверху есть кровать и кое-какая сменная одежда. Переоденься, ты воняешь, — затем он развернулся на месте и исчез в другой комнате, закрыв за собою дверь. Озадаченный, с топором в руке Киёши остался в коридоре размышлять о том, какие еще повороты судьбы ждут его в этом новом сгнившем мире.
***
Вода пахла, но не смердила, как сам Киёши. Он с удовольствием смыл грязь, фанатично скребя кожу, которая, исполосанная следами ногтей, вскоре стала ярко-красной. Почти вся одежда, которую он нашел в доме, явно предназначалась тому, кто гораздо меньше Киёши, однако кое-что всё же подошло. И хотя ему не хотелось (ему не хотелось терять бдительность ни на минуту), он все равно уснул, как только голова коснулась подушки на (слишком маленькой) неубранной двуспальной кровати. Когда Киёши проснулся, за окном было темно, поэтому он не смог определить, который был час. Впервые за долгое время он почувствовал себя хорошо отдохнувшим, несмотря на то, что тело постанывало и сам он весь физически устал. Видно, недели беготни и ночевок на деревьях или на холодной земле не могли быть сведены на нет одним днем, проведенным в постели. Киёши, полусонный, зевнул, потёр глаза и огляделся по сторонам. Замер, заметив на кровати еще одну шевелящуюся под одеялом фигуру. Мозг немедленно проснулся, организм пришёл в полную боевую готовность, словно бы Киёши окунулся в ледяную воду. Он не двигался, смотрел и ждал каких-либо признаков опасности. Но ворочающийся Ханамия, кажется, спал и был совершенно безобиден. Киёши с облегчением вздохнул и положил голову на подушку. Выброс в кровь адреналина развеял остатки сна, и Киёши решил на всякий случай понаблюдать за Ханамией. Через пять минут Киёши закатил глаза и стал трясти Макото, чтобы разбудить. Тёмные глаза в страхе широко распахнулись, Ханамия тут же схватился за пистолет. Теппей успел перехватить его руки и прижать к кровати, положив одну свою ладонь на быстро вздымающуюся грудь, а другой заведя руки Ханамии над головой. — Успокойся, я не причиню тебе вреда, — тихонько произнёс Киёши. Ханамия не отвёл испуганного взгляда, его сопротивление стало все более отчаянным. — Все в порядке, тебе приснился кошмар, я просто разбудил тебя, — добавил Теппей, чуть отстранился назад, но не отпустил. Его колено ужасно болело, оно распухло и горело, но отпустить Ханамию было нельзя: непонятно, угомонился он или нет. Теппей ощущал быстро бьющееся сердце Ханамии под тонкой тканью пропитавшейся потом футболки. — Отпусти! — прохрипел Ханамия, его сопротивление сошло на нет. Но Киёши видел, что он напуган. Наверное, он бы тоже испугался, если бы они поменялись ролями. — Я в порядке, отпусти, — Макото успокоился, и Киёши наконец разжал пальцы ровно настолько, чтобы Ханамия смог вырваться. — Лучше? — спросил Киёши, укладываясь на спину и переставляя колено в более удобное и менее болезненное положение. Ханамия это заметил. Глаза его были еще широко раскрыты от страха, но и от удивления и какого-то осознания. — Пойдёт, — наконец буркнул Ханамия, избегая встречаться с Киёши глазами. Макото тяжело дышал, но, когда Киёши собирался сказать об этом вслух, Ханамия быстро отвёл взгляд. — Тебе, наверное, надо сделать что-нибудь с коленом. Хреново выглядит. — Э-э, да. У тебя тут есть бинты? — стало неловко. Ханамия соображал быстро, но, видимо, еще не пришел в себя после сна, потому что предложил принести бинты. Теппей, не уверенный, сможет ли он вообще ходить в своем нынешнем состоянии, кивнул и поправил одеяло, соскользнувшее во время возни. Не успел Киёши и глазом моргнуть, как Ханамия вернулся с кучей грязноватых бинтов и какой-то мазью, срок годности которой, судя по внешнему виду тюбика, давно истёк. Не обратив на это внимания, Киёши ухмыльнулся и быстро сел, вытягивая ногу в направлении Ханамии. Чертовски больно держать её в воздухе, но оно того стоило, хотя бы чтоб увидеть выражение лица Макото. — Ни за что на свете, — рыкнул Ханамия и швырнул принесённое в Киёши, а потом быстро переполз на его сторону кровати и украл одеяло. Киёши тихо посмеивался (на что Ханамия в ответ укрылся с головой) и стал заниматься своей ногой; морщился, когда грубые и смазанные холодным дурно пахнущим кремом пальцы коснулись горящей кожи. Когда Киёши закончил, Ханамия уже спал. Теппей снова рассмеялся, отметив, какой невинный у Ханамии вид: волосы слегка взъерошены, лицо безмятежно, а пальцы крепко вцепились в простыню. Киёши даже пожалел, что у него нет с собой перманентного маркера, но эта мысль вскоре забылась, когда Ханамия чуть повернулся, отчего одеяло сдвинулось в сторону, обнажая кремовое бедро. Киёши потряс головой и быстро отвернулся. Он провел немало времени в одиночестве, и теперь даже соперник возбуждал его самым что ни на есть неподобающим образом, а это, пожалуй, последнее, что ему сейчас нужно. Если отбросить смущение и возможные неловкие ситуации, на это все равно нет времени: они вынуждены бороться за свою жизнь да еще как-то отдыхать, если выпадает возможность, а неуместный стояк сейчас вообще ни к чему. Киёши как-то успокоился, а тихое дыхание Ханамии убаюкало его.***
С Ханамией оказывается крайне сложно иметь дело. Хотя он бывал благоразумным и иногда даже приятным в общении, частенько примерял на себя свой старый образ баскетболиста-мудака (который раздражал Киёши по многим очевидным причинам). Теппей поначалу отмахивался, потом игнорировал, а затем и вовсе дал Ханамии отпор, вооружившись дурацким флиртом и глупыми пикап-фразочками, которые выводили Ханамию из себя каждый раз, когда это происходило. Забавно, правда, как через какое-то время Ханамия прекратил так себя вести (а, когда они спали в одной постели, он с каждой ночью придвигался к Киёши всё ближе). Киёши не скучал. Но иногда от тишины у него бежали мурашки по коже, и он нередко начинал говорить сам с собой. В таких случаях (которые со временем становились всё более частыми) Ханамия не забывал дать понять, что совсем не слушает. — Ты меня дразнишь, — сказал ему Ханамия однажды, когда они почему-то решили остановиться на заброшенных горячих источниках. Киёши оказался настолько бесстыжим, что разгуливал обнажённым и мокрым. До него дошло не сразу, а, когда он повернулся к Ханамии, тот опустил голову обратно на футон и с мрачным «даже не пытайся» отвернулся лицом к стене. Киёши всё равно лёг рядом с ним и, одной мокрой рукой обхватив талию Ханамии, притянул его к себе. — Что ты там сказал? — Ты отвратителен, и я тебя ненавижу, — проворчал Ханамия и, разумеется, не прижался ближе, чтобы ощутить задом растущую эрекцию Киёши. — Прекрати это делать. Это странно. Киёши от души рассмеялся и ткнулся носом в шею Ханамии, невесомо касаясь её зубами. Ханамия пискнул, но даже не попытался оттолкнуть Теппея, а только наклонил голову набок, открывая шею. — Ну не надо. Я же знаю, что ты смотришь на меня, когда я сплю. Ханамия вздохнул, резко развернулся и одним плавным движением толкнул Киёши на спину, оседлав его талию. — Это только потому, что я тебе не доверяю. — Разве это не я должен говорить? — спросил Киёши веселясь. Почему-то ему казалось, что Ханамия уже успел позабыть всё то, что было между ними до того, как мир заполонили чудовища. Странно, потому что можно было бы подумать, что Ханамия останется верен образу конченного мудака, который он так тщательно культивировал в прошлом. Может, теперь, когда не осталось людей, которым можно причинить боль (или нанести ущерба больше, чем уже), он решил, что прикидываться смысла нет. — У тебя волосы отросли. — Чего? — Ханамия глядел на него с каменным лицом, хоть и удивился внезапной смене темы. (О, неужели?) Пальцы Киёши аккуратно пробежались по тёмным влажным прядям. Да, Ханамия не вспомнит, когда стригся в последний раз. — Иди на хер, зато я могу завязать их в хвост. — О, как скажешь, принцесса. — Бесишь. — И это снова моя реплика, — сорвалось с губ Киёши, и прежде чем Ханамия успел придумать ехидное замечание в ответ, Киёши толкнулся бёдрами вверх, лишая Макото равновесия, и тот упал вперёд, приземлившись на широкую грудь Киёши. — А теперь заткнись и поцелуй меня. — Мечтай дальше, — пробормотал Ханамия, но решимости в его голосе уже давно не было. В конце концов он лежал на в меру привлекательном (вслух бы он назвал его совершенно уродливым), милом (невыносимом) мужчине (куске дерьма), который явно был недостаточно одет и очень возбужден, судя по тому, что настойчиво упирается в зад Ханамии. — Да ладно тебе, Макото. — Не произноси моё имя. «О да, пожалуйста, произноси, это очень возбуждает». — Макото, — едва слышно прошептал Киёши куда-то в шею Ханамии, поскольку тот отвернул голову в сторону в тщетной попытке скрыть румянец на щеках. — Посмотри на меня. — Нет. Оставь меня в покое, — дыхание Ханамии становилось тяжелым, оно щекотало ещё влажную кожу на плече Теппея, а губы Макото были всего в нескольких сантиметрах от того, чтобы коснуться веснушек на коже. — А я тебя и не держу, ты волен идти, — хохотнул Теппей. Правда, его пальцы перебирали волосы Ханамии, но не более того. Другая рука безвольно лежала вдоль его тела, и ничего не менялось, словно Киёши тем самым хотел доказать, что не лжёт. — Но я бы предпочел, чтобы ты остался. Ханамия не видел его лица, но мог поклясться, что слышит в его голосе ухмылку. Он знал, что битва для него уже проиграна, но не собирался сдаваться прямо сейчас, он не сдастся никогда. (Неважно, сражаются ли они, измазавшиеся кровью, бок о бок или друг против друга, используя слова как оружие.) — Иногда удивляюсь, почему я до сих пор тебя не убил. — Потому что я слишком хорош собой, чтобы хладнокровно убить меня? — рука обхватила талию Ханамии (снова), широкая тёплая ладонь без угрозы легла поясницу. Киёши слегка двинул бёдрами, и его эрекция ещё настойчивее потёрлась о задницу Ханамии. — У тебя вообще нет стыда. — И тебе это нравится, — да, нравится, но он скорее отдаст себя на растерзание ходячим трупам, чем признается в этом вслух. — В твоих мечтах. — Хочешь узнать, что еще тебе нравится в моих мечтах? — Киёши осклабился, Ханамия ощутил это своей шеей и гуще покраснел, осознав, что от мысли о том, что Киёши дрочит на него, в штанах становится тесно. — О боже, хорош, заканчивай уже, — простонал Ханамия, когда ладонь Киёши скользнула ниже и сжала его задницу. — О, конечно, Макото, — и внезапно Киёши укусил его туда, где шея переходит в плечо. Это того стоило.
