Может быть, это и есть «любовь»

По всей квартире расползся кислый запах, наверное, мать опять готовила ебучие щи, а в ванной было до мерзотного холодно. Из крана текла ледяная вода, отбивая дробь о фаянс. Максим стянул футболку и встал перед зеркалом. Провел ладонью по черепу — волосы отросли. Двинул ниже — щетина. Надо бы привести себя в порядок. Вспенил мыло, размазывая по лицу. На что ты вообще рассчитываешь? Схватил лезвие, ловко провел сталью по коже. Сдаст экзамены, уедет, заведет семью… Умылся, вытер лицо о махровое полотенце. Где твое место в его жизни? В животе неприятно засосало — бесило буквально все. Эти идиотские слова и вопросы. Потому что ответа не находилось? Или так было тупо удобнее: упереться рогами и делать вид, что все под контролем. Но ничего теперь... Нет, не теперь, а уже давно не под контролем. С каких пор сердце так бешено стучит лишь при одном образе в голове? А когда он начал вилять хвостом на простое «молодец»? И почему так обидно, что даже повода для встречи нет? Мысли цеплялись, затягивались уже, не давая вылезти из петли. Они вообще кто друг другу? Друзья? Друзья — это те, с кем ты поджигаешь бомжей, бегаешь по заброшкам, бухаешь, на крайняк. Говно. Пара... Ну уж нет, это как минимум пиздец! Хотя, признаться честно, от осознания того, что собственным рукам в кайф лапать мужика, а ебаться с ним в десна тем более, до сих пор бросало в дрожь. Тогда как это называется?.. Передрузья? Недоотношения? Любовники? Да, бесспорно, он возбуждал и даже очень, но это типа... Просто неожиданно приятный бонус? Какая-то мутная ересь. Брось эту срань сейчас и, казалось, все закончится раз и навсегда, но, блять, такое тоже не устраивает! Как теперь оставить и забыть? Допущение, что этот кроткий, с помесью всех чувств взгляд достается кому-то другому, сводило икры ног до боли. Рука легла на ткань, забирая свежестиранный худак с батареи. Вытянутые в коленках спортивки остались лежать комком в углу полки, почему бы не выгулять новые джинсы? Уедет, ага, обязательно... Все, сука, уезжают, пропадают, сливаются. Друзья, компании, да даже сучий... Отец. Типа уехал на заработки, хотя тупо другую семью завел и даже признаться в лицо не может. Но уже давно насрать, да? Да, блядь, привык, по другому и быть не может! "Взаимоотношения"... Да, это не драка, не ругань и не секс, где бы он был как рыба в воде. Взаимоотношения... Конченое слово. Бесполезное. Тыкающее носом в собственное бессилие. Максим прыснул смехом, поправляя рукава батиного пальто. Единственное, что от этого мудака осталось, кроме размытых детских воспоминаний. На полке стоял нетронутый одеколон, купленный мамой когда-то "на всякий случай". Почему бы и нет? Взгляд вернулся в зеркало. Новые, купленные недавно джинсы, хорошо сидели. Вроде, худи не носят с пальто, но было искренне насрать. А духи пахли, на удивление, приятно. Слишком парадно. Ну пиздец, теперь Макс еще и выряжается ради этого. Который стопудова даже не париться... Его вообще ебет что происходит между ними?!! Если бы были волосы на голове, Максим бы их с радостью вырвал: ебаный калека, что творишь с бедным пацанчиком? …А он вообще выйдет? Мысль выбесила. Макс цокнул языком, схватил телефон — открытая переписка, последние сообщения недели две назад. Похуй. «через 10 мин у порадного. есле дома знач не занят». Отправлено. Ждать он не собирался. Наспех натянул шапку и просто вышел за дверь.

***

Холод скручивал пальцы — даже закурить нормально не получалось. Камешек ударился в стекло, оставляя после себя еле слышный звук. Тишина. Макс скривился, перекинул камень в другую руку, сжал пальцами и метнул повыше. Глухой стук. Никакой реакции. Щелк. Щелк. ЩЕЛК. Он уже занес руку в очередной раз, но тут створка с грохотом распахнулась. — Что здесь происходит?! Не та башка. Он не успел ни выдохнуть, ни моргнуть, а очередной камень уже приземлился прямиком в лоб этой головы. — …Бля, — вырвалось у парня само. Отдаленно знакомая женщина. Она рефлекторно приложила ладонь к переносью, потирая место ушиба. На секунду на лице вспыхнуло раздражение, но уже в следующее мгновение оно сменилось растерянностью. — Я к Святу, — промямлил Макс, не зная, куда себя деть. — Да? Славочка не говорил, что кого-то ждет… Женщина выпрямилась и вдруг мягко улыбнулась, как улыбаются детям, которых не видели годами. Видимо, вспомнила, где видела эту морду. — Точно-точно, ты же Максимка! Тогда подожди у подъезда. Щелчок. Окно захлопнулось. Максим медленно выдохнул, поправляя минималистичную шапку на голове. Ладно. Подождем. Первые десять минут он просто ковырял носком клумбу. Спустя пятнадцать зубы начали постукивать. На двадцатой он уже пожалел, что вообще пришел. Хули так долго?! Но, прежде чем Макс решился пнуть подъездную дверь, та резко открылась. Перед глазами предстал он. Нет... Они? Эта женщина. В платке, выглаженной одежде и юбке до пола. И Святик в коляске, которую она толкала. Калека склонил голову вниз и… Просто закрыл глаза ладонью. Вот это видок: куртка (дорогущая, раз такая красивая), застегнутая до горла рубашка, с водолазкой под ней, классические брюки со стрелками, волосы, уложенные назад. Слишком вылизанный, слишком чужой. — Простите-извините за задержку, — радостно защебетала женщина. — Ну что, в путь? Максим моргнул. — Куда? — он сам не понял, как это вырвалось. Она взглянула на него уже внимательнее, с легкой строгостью. — Как куда? Воскресенский поход в храм, конечно! Что. Блять. Какой храм?! Максим резко мотнул башкой на Святослава. Тот не шелохнулся, только осторожно покачал головой влево-вправо, беззвучно умоляя: пожалуйста, умоляю, не надо, уйди. Пиздец какой-то. Развернуться и почапать домой ни с чем? Парень поймал себя на ухмылке. Да нихуя подобного. — Давайте помогу, теть, — он любезно взялся за ручки коляски. Женщина мило всплеснула руками, явно польщенная таким поступком. — Я тетя Оксана, уже знакомы! А вы, как вижу, очень воспитанный молодой человек! — буквально пропела она, спеша вперед, чтобы показать дорогу. Макс уже не слушал. По запястьям полезло странное чувство — непривычно видеть Славу таким. Приторно выглаженным и чистеньким, как школьник на первое сентября. Но все равно, падла, красивый. Сука, а это даже заводит.

***

Бритоголовый не ожидал, что все пойдет не по плану. Просто пришел под окна, просто кинул пару камешков, просто хотел вытащить любимчика погулять. Но нет — вместо него обрушилась мамаша, и все понеслось, завертелось. Теперь он здесь. На улице, среди толпы, везет инвалида в ебучий храм. Зебись, конечно. Но ничего не оставалось делать, кроме как машинально ловить взглядом пешеходов, дорогу, мусор у бордюров. Святослав сидел слишком прямо, слишком напряженно, сцепив руки в замок. Жалко взгляда не видно со спины. Сузив глаза, Макс склонился к его уху. — Че за хуйня? — шепотом. Даже не дернулся? — Поход в храм, сказали же, — глухо, тихо, но с напряжением, как будто сдерживал злость. — Какого ты вообще приперся?.. Максим медленно моргнул, удивленный таким настроем. Не то чтобы Святик славился открытостью и радушием по отношению к нему, но такого искренне грубого настроя еще не было. Бесится? Почему? Неужели стыдно? Макс наклонился ниже, почти уткнулся губами в его затылок и мурлыкнул, растягивая слова: — А че, нельзя увидеть свою принцессу? Парень в кресле ссутулился, но не ответил. Только уши чуть покраснели. Такой дурашка, огрызается. Подошли к перекрестку, остановились — красный свет на светофоре. Рука сама потянулась к вороту чужой куртки, будто ненароком, большим пальцем слегка задевая кожу на шее. Захотелось протащить палец ниже, но Макс тут же отдернул ладонь, когда заметил, что тетя Оксана повернулась к ним. Женщина, видимо ничего не заметив, широко улыбнулась. — Максимушка, такой завидный жених! Тебе этот стиль ой как к лицу, сразу как нормальный человек стал выглядеть. Небось, от девчонок отбоя нет, — улюлюкала она. Свят опустил голову, выказывая всем видом желание застрелиться на месте. Максим, в свою очередь, только поджал губы, стараясь выдавить улыбку. Это был комплимент или оскорбление?.. "Нормальный человек", а до этого на четвереньках шастал? Загорелся зеленый. Они наконец свернули к храму: огромное здание с золотыми куполами, высокое как крепость. Такие Макс видел только на магнитиках и открытках, что уж говорить о посещении. Толпы людей неспешно заходили внутрь, кто-то стоял возле ворот, разговаривая между собой. Парень замешкался, но Оксана ни секунды не теряла, первой подошла ко входу, перекрестилась, низко поклонилась. Сын повторил за ней. Бритоголовому оставалось молча наблюдать. Они реально это делают. Всерьез. Глубоко вдохнул, будто ведут на расстрел, но все-таки переступил порог. Терпкий, густой, въевшийся в стены запах ударил в нос — такой, из-за которого захотелось развернуться и выйти обратно на свежий воздух. Но тетя Оксана, довольная, быстрым шагом направилась в уголок, отдаленно напоминающий прилавок. Внутри было светло. Не просто светло — ебать, ослепительно. От стен отражался золотистый свет, в котором утопали иконы. Их было так дохуя, они висели везде, в каждом углу, маленькие, огромные, страшные и не очень. По бокам стояли высокие канделябры, пламя свечей дрожало, отбрасывая странные тени. Максим заметно напрягся. Чувствовался какой-то хер знает какой... холод? Жуть? Даже воздух был другой, тяжелый, плотный, здесь точно ничего не менялось тыщи лет. Везде толпились люди, многие шептали молитвы, кто-то просто стоял, замерев перед иконами, опустив головы. Это не то что страшно. Необычно. Неприятно. Ему тут не место. Макс нервозно сглотнул и уже думал о том, как бы поскорее свалить, когда почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. — Не позорься, сними шапку, — прошипел Слава. Парень на секунду завис, обдумывая, как съязвить в ответ. Но Святослав не шутил. Его голос звучал сухо, бесцветно, сквозил напряжением. От этого становилось еще криповее, поэтому он послушно стянул с себя шапку, чуть нахмурившись, глядя, как калека отводит взгляд в сторону. Тетя Оксана подозвала их рукой, прося двинуться глубже в храм. Скрипя зубами, женщине пришлось угодить. Максим шел за ней, толкая коляску вперед и настороженно косясь по сторонам. Вокруг было слишком просторно, но почему-то казалось, что стены давят, что потолок слишком высокий, что дышать становится тяжелее с каждым шагом. Святослав сидел тихо, как тень, не оборачиваясь и не подавая вида. Они остановились у массивного аналоя, над которым возвышалось огромное распятие. Человек, прибитый к кресту, глядел сверху вниз, и вот он — дебют ужаса. Изображение было таким детализированным — прорисованы даже тонкие капли крови, запекшиеся у вен, даже пальцы, сведенные судорогой, даже ребра, проступающие под кожей. Смерть. Гвозди. Иисус, смотрящий прямо на тебя. Не оторвать взгляда. Что-то в этом было неправильное. Чувство, похожее на щекотку в затылке, на озноб, пробежало вдоль позвоночника. Макс сглотнул и потер ладонью шею, сбивая это мерзкое ощущение. Но дальше стало только хуже. Мама Славы медленно опустилась на колени, склонилась, начала молиться. Как же неловко. В голове запульсировало: "Я, блядь, здесь вообще зачем?" А калека послушно ждал, взгляд уткнулся в пол, даже не скучающий, а какой-то замкнутый, отстраненный. Мать, закончив, поднялась, подошла к одной из икон, перекрестилась, поцеловала стекло, приложилась лбом. Сын, без лишних эмоций, коротко и сдержанно, повторил все то же самое. Правда не вставал, и на том спасибо. К горлу подкатила тошнота. Потому что теперь — очередь Максима. Он сжал челюсть и не сразу понял, что пялит на Свята. Тот слегка дернул подбородком, коротко протараторил: — Молитва есть прошение благ, воссылаемое благочестивыми к Богу. Ну да, ахуенно объяснил. Но теперь деваться было некуда: он встал перед огромным распятием, уставившись на искаженное мукой лицо Иисуса. Близко. Слишком близко. Сердце тяжело ударило в ребра. Что делать? Тетя Оксана стояла позади, невидимая, но чувствовалось всем телом — выжидательное молчание. Максим нервозно провел языком по губам и на секунду закрыл глаза. Ну давай, попробуй. Он медленно вдохнул, выдохнул и… …И о чем, блядь, вообще можно молиться? Что, как немощь, просить благословения? Или как убогий, механически повторить ритуал? Тупая злость сдавила желудок. Все это не имеет смысла. Он приподнял голову, снова посмотрел на распятие. Стеклянные глаза, венок. Зачем-то задержал дыхание. И в голове мысли родились сами собой: — Если ты, блять, существуешь… То объясни, какого хуя? Скулы свело от напряжения. — За что? Где в этом мире хоть что-то правильное? Почему все через жопу? Почему люди, которые тебя любят, тебя и бросают? Почему если ты слабее, то тебя раздавят? Почему если ты сильнее, то тебя ненавидят? Почему те, кто должен защитить, предают? Почему, сука, всегда остаешься один? Почему… — Почему, если я плохой, он не уходит? Никакого ответа. Только гулкое эхо внутри черепа. Максим не сразу понял, что зажмурился и как лицо перекосило. И не сразу понял, как последнее вырвалось вслух. Плечи зудели, хотелось развернуться и уйти, просто взять и сбежать, пока не стало хуже. Но в этот момент на них опустилась чужая рука. Мягкая. Легкая. Оксана. Женский голос прозвучал нежно, ласково, почти как мамин в детстве: — Сердце, падшее с высоты небесных мыслей, бесы делают привязанным к вещам земным. А когда пренебрежет оно тленным, тогда приимет нетленное. Что? Грудь сдавило так, если бы пнули в солнечное сплетение. От слов стало только хуже. Как будто она сказала что-то важное, но он не понял что. Как будто она сказала: "Отпусти." Нет. Максим не хочет. Максим не может. Развернувшись, голубые глаза невольно метнулись в сторону Святослава. Тот сидел с каменным лицом, но пальцы, впившиеся в острые колени, предательски выдавали. Он все услышал.