Может быть, это и есть «любовь»

Максим сидел на корточках в подъезде, прижавшись спиной к холодной стене, среди пустой тишины. Как только мать узнала про ментов — выставила за дверь. Да и хуй бы с ней, переживал Максим далеко не поэтому. После той ночи, после наитупейшего признания, после поцелуя на холодной, мятой траве все внутри будто на секунду просветлело. Казалось, началось что-то новое. Теплое, правильное. Максим думал — сейчас, вот-вот сейчас он начнет заново. Исправится. Докажет, что может быть достойным, может быть нужным. А потом… Потом все пошло по пизде. По его вине. Воспоминания завязывали органы в узел. Как побитый Слава, загораживающий собой Катю, смотрел на него. Как потом мирно сопел в участке, так и не дождавшись. Макс задыхался от собственной вины. Хотел защитить. Хотел все сделать правильно. Доверие, которое он так болезненно зарабатывал, которое начал, наконец, ощущать — сам же и разрушил. И самое страшное — они молчали. С тех пор — ни слова. Ни обвинений, ни прощания, ни прощения. Только тишина. Да, он честно попытался отпустить, но почему-то до сих пор крутил в голове все возможные варианты: написать? Позвонить? Прийти? Извиниться? Опять лезть, опять тащить за собой?.. Или оставить в покое, если Святослав этого хочет? Чувствовал себя грязным. Грязным рядом с тем, кто и так вытерпел слишком много. Убогий крашенный бетон скрипел под кроссовком, когда Максим вскакивал и снова садился. Пытался успокоиться. Не получалось. Сколько раз он себе обещал — быть лучше. Сколько раз он себе клялся — не срываться, не лезть туда, где и без него хуево. И вот. Все опять. Ровно там, где начинал. Он опустил голову в колени. И шепотом, почти не слышно, выдохнул в темноту: — Прости меня… Звук сообщения. Как давно его не слышал. Максим замер. Ему показалось, или… Он резко поднял голову, вяло потер лицо ладонью, проверяя, не бредит ли. Но нет. Телефон светился реальным, мерзко-ироничным сообщением: «забери меня». И через секунду, без всяких сантиментов: «и бухла купи». Он всмотрелся в экран, потом в проженный потолок. Конечно же сорвался. Легче легкого — его только пальчиком помани. Максим матерился под нос, орал на себя в голове, но уже вскочил, убегая навстречу, как бешеная собака. Плевать. Плевать на обещания, на здравый смысл, на то, что только-только собрал себя в кучу. Через двадцать минут уже убегал от какого-то захудалого ларька с перекошенной вывеской, швыряя в продавщицу мятые купюры. Набрал — как на поминки. Водяра, пиво, что-то еще, не успевал следить. Еще через сорок минут, пробив колесами грязь и раздолбанный асфальт, Максим выехал в какие-то ебеня, которые даже на карте, наверное, подписали бы как «не приезжай сюда, долбоеб». И вот он — Святослав. Живой труп. Сидел посреди пустой остановки. Бледнее обычного настолько, что мог бы светиться в темноте. Под тонкой кожей проступали вены, костлявые пальцы ковыряли заусенец на большом пальце, чуть приподнятая бровь и абсолютно пустой взгляд. Мда. А кто говорил, что будет легко?

***

Ветер бился в некрасивые выцветшие кирпичи. Где-то наверху скрипела рухнувшая лестница, само здание стонало от собственной ненужности. Разбитая плитка помнила всех людей, когда-либо бывавших тут: глупых, мечтающих и полных надежд. Место бухать не было, теперь Макс бомж, а у Славы дома мать, прознавшая про ментуру, с радостью пустит его на колбасу. Жертвой алкогольной тошниловки пала несчастная заброшка, в которой они когда-то уже были. Жуткое место, но выбор без выбора. Максим встал за одной из покосившихся парт, глухо звякнув пакетом бутылок. Пыль взметнулась от неуклюжего движения, тонкой серой вуалью оседая на рукавах. Тяжело. Нестерпимо тяжело. Зачем Слава его позвал? Чего на самом деле хочет? Забрать его, да еще и алкоголя купить? Вырвался глухой смешок. Набухаться? Поговорить? Очередной крик о помощи или новая форма мести? Казалось бы, все уже было решено, все давно разложено по полочкам: каждый при своем, каждый сам по себе. Но вот — Свят написал. Первый. Меж пальцев шелестел дешевый пластик. Какой жалкий жест — сообщение. Но так стыдливо трепетно от него... А еще до ужаса смущающе, ведь льстило — о Максиме вспомнили. И не абы кто, а сам он. Но все-таки оставалась между ними та самая странная недосказанность. Написал. Но Слава ведь не из тех, кто делает первый шаг… или все-таки из тех? По телу прошлись колючие мурашки. Максим совсем его не знал. Нет, конечно, знал в какой-то мере: взгляд, выверенный тяжелым смирением, а в зрачках тень вечной безысходности. Ровный голос, вылизанный до механической пустоты, с редкими всполохами чего-то человеческого — пока не доведешь словом или действием. Тонкие пальцы с обгрызенными ногтями, потрескавшиеся губы, мешки под глазами... Но что там, за всем этим? Где Слава настоящий? А был ли он вообще? Макс застрял в этом раздумье, уставившись на собственные кроссовки, запорошенные мусором этой раздолбанной школы. Воняло плесенью, сырой штукатуркой, остатками сотней прожитых здесь чьих-то убогих жизней. Вдруг — четкий, сухой голос. — Отдай пакет. Но Максим остался стоять, напряженный, ссутуленный, спиной к Святославу. Нет. Надо поговорить. Мышцы под кофтой налились — не нужно было видеть, чтобы знать: тот сверлит его взглядом. — Ты оглох? — холодно, почти раздраженно. Сзади заскрипела коляска, затем короткий, царапающий звук. Слава сам потянулся, выпрямил руку, чтобы ухватить пакет, но в ту же секунду Максим резко забрал мешок с бухлом, подтягивая его к себе. Бутылки внутри зазвенели, тяжело ударяясь друг о друга. Слава вздрогнул от неожиданности, замер, недоуменно уставившись на Макса. — Сначала по-нормальному разберемся, — глухо выдавил из себя бритоголовый. — Успеешь нахуячиться. Тишина. Святослав лишь тяжело вздохнул, опустил руки на колени и медленно откинулся назад в кресло, будто вес его тела вдруг стал невыносим. — Я тебя понял, — тихо сказал он, обрывисто, без эмоций. — Иди сюда. Не веря своим ушам, Максим медленно обернулся. Сердце сжалось в груди до болезненного узла. Что-то зашевелилось в животе: страх услышать то, от чего нельзя будет отмахнуться; страх, что не выдержит обвинений; страх перед этим человеком, перед собой, перед тем, что между ними. Еще один шаркающий звук — воздух становился гуще с каждым движением, а Святослав только и делал, что молча наблюдал снизу вверх. Не злоба была в этом взгляде — хуже. Спокойная, почти лениво-жестокая оценка. Как будто Макс не просто никто, а жалкая неудачная попытка быть чем-то большим. Тощий силуэт сливался с потемневшими пятнами стены, с облупленной краской, с страшными подоконниками — казалось, он часть этого места. Запах старого дерева, сырости, легкой кислинки железа. И что-то еще — острое и нервное. Не торопясь, Слава сложил руки на груди. Привычно бросил взгляд исподлобья, будто показывал всем видом: они поменялись ролями. Этот недоделанный мученник-инвалид больше ничего не стеснялся, когда тот наоборот боялся пикнуть лишний раз. Макс застыл на полпути, как смертник перед эшафотом. Не знал, куда деть руки, куда уткнуть взгляд, а лицо само опустилось вниз, к заляпанному грязью полу, лишь бы не пересекаться взглядами. — Ближе, — прозвучало спереди. Спокойно, но с той тяжестью в голосе, которая не оставляла места для отказа. Нога сама сделала шаг, вынуждая встать почти вплотную к чужим коленям. — Ты сегодня тупишь больше обычного, — строго буркнул Слава. Худая рука метнулась — быстрая, неожиданная. Тут же чужие пальцы больно ущипнули за ногу, заставляя рефлекторно сгорбиться. Но не успел согнувшийся Максим возмутиться, как руки Святослава перехватили его, вцепились в ворот кофты и дернули навстречу себе. Все смешалось — запах табака, приторность сигарет, теплота дыхания. И сразу — поцелуй. Неаккуратный, настойчивый до наглости, наполненный злостью, желанием, чем-то отчаянным, невыносимо знакомым. Максим ответил неосознанно, ошеломленный резкостью. Все внутри перевернулось — оттолкнуть, втянуться, укусить, прильнуть еще ближе. Соскучился. Они целовались, целовались и целовались, увязая друг в друге. Максим ощущал, как затекает спина — неприятная боль растекалась по пояснице, по рукам, уперевшимся в подлокотники кресла. Неудобно. На секунду соображение вернулось — и Макс, тяжело втянув воздух носом, подхватил Святослава на руки. Двигался вслепую, не разрывая поцелуя, с трудом сдерживая натиск страсти, спотыкаясь и задевая парты. Колени дрожали, но он дотащил калеку до подоконника и усадил, не отпуская, не давая им обоим прийти в себя. Тот с глухим стуком ударился спиной о потрескавшуюся раму окна. Дерево жалобно скрипнуло. Резкий звук порвал пелену — ударил по ушам, по нервам, вернул на землю. Максим оторвался от поцелуя, тяжело дыша. Заглянул в глаза Святослава — мутные, бездонные, трезвые только наполовину, как будто пьянел он сам по себе, без всякого бухла. — Не так… Ты не поня… — попытался выдавить Максим, язык еле ворочался. — Прекрати строить святую невинность, — перебил Святослав, бросив короткий поцелуй на его губы. — Мы оба знаем, почему ты согласился. Максим моргнул, сбитый с толку: — Че?.. — Че-че, — протянул Слава, едко, напыщенно ласково. — Забрал, привез, накупил пойла... Его пальцы, ледяные и цепкие, скользнули под тонкую ткань одежды, цепляя кожу на животе, поглаживая напряженный пресс. — Не тупи, — прошипел он, теснясь ближе. — Начинает раздражать. Максим почувствовал, как напряглись скулы. Прошла ровно секунда — секунда осознания, ярости и выжженного чувства вины. Значит так все видит этот идиот? Максим хотел поговорить. По-человечески. Поговорить. Ладони с грохотом ударили в стекло позади Святослава, отозвавшись по комнате дрожащим эхом. Слава дернулся, рефлекторно зажмурился, сжавшись в комок. Макс резко отвернулся. Шаг назад — еще один. Сжал пальцы на лице, пряча глаза, пряча то, что сейчас чуть не взорвалось. — Раздражать? — голос вырвался наружу с хрипом. — Раздражать, блядь?! Он развернулся, шагнул обратно, руками размахивая в пустоту, не зная, что разбить первым — стекло или собственную голову. — Да я только и делаю, что пытаюсь выбраться из этого ебаного дерьма! Напился бы? Да! Трахнул бы? Конечно, да! — он сжал кулаки, глотая пересохшее дыхание. — Но я, сука, стараюсь! Стараюсь меняться! А ты? Максим ткнул пальцем в сторону Святослава, не замечая ничего вокруг. — Ты только и умеешь, что жевать свои ебучие сопли и городить хуйню про “угадай, что у меня на уме”! Блядь! Да кто так делает?! Слава приподнялся на локтях, глухо уперевшись спиной в холодное окно. На кривых губах появилась тонкая ухмылка. — Не смеши… "Выбраться из дерьма"… — он покачал головой, будто от бессилия. — Впервые разгребаешь последствия своих решений? Герой, возьми с полки пирожок, я не знаю. Слава едко усмехнулся, но в болотных глазах уже не было ни насмешки, ни злобы — только пустота. — А что до "угадываний"… — он склонил голову набок. — У кого-то котелок совсем не варит, раз даже не додумался за столько лет просто съебать в другой город. Чтоб не прятаться по подворотням от ментов, и не трястись от типочков с заточками. Максим взревел так, что гулом отдалось в стены. Подскочил к Святославу и врезал кулаком в сгнивший подоконник рядом с телом — посыпалась старая трухлявая древесина. — Ты, блять, вообще не выкупаешь, про что вякаешь! — задыхался он, склонившись почти в упор. — Благодари господа, что встретил меня сейчас, а не пару лет назад. Ты себе даже представить не можешь, что я пережил! Слава поднял голову, его ладони вцепились в сгнившую доску подоконника, а тонкие пальцы побелели от усилия. — А ты хоть раз задумался, что пережил я? — голос был удивительно ровным, натянутым тонкой леской. — Тебя хоть раз ебало, сколько во мне гнили накопилось за все эти годы? Нет? Конечно нет. Куда тебе до убогого калеки, который даже ноги сам раздвинуть не может. Эти слова вспороли Максиму грудь. Без мысли, на одном рефлексе он схватил Святослава за шиворот, рывком притягивая к себе. — Пиздеж, — рыкнул он сквозь зубы. — Хочешь сказать, я не прав? — Слава даже не попытался вырваться. Смотрел в упор, глаза темнели. — Чем докажешь? Чем, а? Максим задыхался от злости. Челюсть свело, сердце бухало где-то в горле — он знал, что тот хочет услышать. — Потому что… — вырвалось из него беспомощно. — Потому что что? — Слава впился в него взглядом. — Потому что любишь? В воздухе сверкнула вспышка перед бурей. Ни один не двигался. — Не обманывай себя, — тихо добавил Слава. — Меня — тем более. Найдешь себе красивую, послушную, здоровую. Поженитесь, детишек нарожаете. А я останусь как был — отбросом. Терпение кончалось. Максим тряхнул бренное тело за воротник. — Завали ебало. Замолкать Слава и не планировал. Губы рассекла тонкая трещина — почти ласковая в своей жестокости. — Я давно не верю в это ваше чудо под названием “любовь”, — выдохнул он ему в лицо. — И тебе не советую. Максим пилил взглядом ровно в зрачки, в это искалеченное тело, в эти ледяные слова. Все внутри рвалось на части. — Еще одно слово, и я вьебу, — прошептал Макс, будто умоляя остановить его. Слава чуть склонил голову, медленно, почти игриво. — Вьеби, если смелости хватит. В уголке сознания больно кольнуло дежавю. Что-то в этом было до ужаса знакомое — то же чувство, тот же ком в горле. Только сейчас за спиной не было крика, не было никого, кто бы помешал. Замах — и удар. Не в полную силу, но достаточно, чтобы отрезвить. Слава мотнул головой, завалился в угол подоконника, больно ударившись затылком о рассохшуюся раму. — Бля… — нервно втянул воздух Максим, уже готовясь к худшему. — И все? — послышось из-под упавших на лицо прядей. — А того громилу ты не жалел… Сдаешь позиции, Максимка. Слова проникали в уши с ядовитой мягкостью. Удивительный, блядь, человек — еще недавно ссался от любого крика, не мог взгляда поднять, а сейчас сидит, нагло смотрит в упор и!.. Максим не выдержал. С грохотом скинул Святослава на грязный пол, сам навалился сверху, зажимая в плен его худое тело. Бил по лицу так, как бил бы самого себя, если бы мог. Слава не сопротивлялся. Не закрывался руками. Только чувствовалось, как мелко и судорожно сокращались мышцы всех конечностей. Наконец дыхания не хватило — Максим уперся кулаками в пыльный пол, тяжело глотая грязный воздух. Глаза застилала мутная злость. Святослав медленно, почти лениво повернул голову, выплюнул густую алую слюну рядом с собой. Кровь мазнула по подбородку, по шее, по грязной футболке. Нос разбит, губы разбиты — Макс перестарался. Сердце провалилось в пятки, неужели… Порывом хотел наклониться к Славе, стереть налипшую на ресницы кровь, но тот зашипел, прерывая его движение: — Как будто… — закашлялся, с трудом выговаривая, — по головке погладили. Максим замер. Голос сквозил не страхом и не обидой — очередной насмешкой. — Не впечатлило, — прохрипел он. — Бывало и лучше. — Сука, ты!.. Рывком схватил Святослава за волосы, кулак вцепился в грязные, спутанные пряди. Грубо дернул, заставляя выгнуться навстречу. Голова Славы бессильно откинулась назад, обнажая тонкую, бледную шею. Неожиданно по его коже пробежали мурашки — слабые, подрагивающие от кашля. Он прикрыл глаза, а губы, кровавые, измазанные, растянулись в довольной, почти блаженной улыбке. Максим на секунду остолбенел. Случайный взгляд на это выражение лица, на эту растерзанную, измученную жизнь перед ним… Хватка ослабла сама собой. Он не мог поверить. Не мог поверить, что делает это сейчас. Что они оба здесь. Что до этого вообще дошло. Макс выдавливал из себя тошноту осознания, чувствуя, как язык прилипает к небу: — Ты… Ты же специально провоцируешь.. Слава разлепил глаза, медленно, тяжело. Облизал губы, смакуя кровь. — Дошло наконец, — прошептал он. Максим осел на колени оставляя между бедрами слабое тело. Зад неудобно уперся в острые тазобедренные кости Святослава — живое напоминание о том, кого он только что "воспитывал". Нахлынуло отвращение. К себе. К нему. К происходящему. Сердце закололо. — Пиздец, это же бред… — прохрипел он, смотря сквозь Святослава. — Не понимаю.. Рукавом грязной, застиранной кофты Свят вытер размазанную по лицу кровь. Из носа все еще текло, капли падали на пол, оставляя пятна. — Не понимаешь?..— шмыгнул он, глотая что-то похожее на смех и кашель одновременно. — Или не хочешь верить? Максим сидел, не двигаясь, чувствуя, как вокруг него стягивается воздух. Холодная, замершая в полубезумии тишина. Внезапно чужая рука нащупала его ладонь. Он дернулся от неожиданности, инстинктивно хотел вырваться, но тонкие пальцы вцепились мертвой хваткой, уводя его руку вниз. Сильно, старательно, будто последние силы потратил только на это. И направил — туда, между ног. Максим почти не сопротивлялся, когда его пальцы вдавили в грубую ткань джинсов, давая полностью прочувствовать пульсирующее напряжение под ней. Святослав снова улыбнулся — вымученно, криво. — В этом весь я: жертва травли… изнасилований… избиений… — каждое слово отдавалось в голосе шрамами. — Оказался жалким извращенцем-пидором… Слава рассмеялся, да так горько и пронзительно, что захотелось заткнуть уши. Максим смотрел на него как на чужого. Как на того, кого знал всегда… и никогда. Это тот самый человек, которого он жаждал? Святослав поднял глаза. Изможденные, затуманенные, но до жути честные. — Все еще любишь? — сипло спросил он. Максим правда хотел ответить, но слова застряли в горле. Как будто весь мир сузился до двух лиц и этого гнилого, заброшенного класса. — Стой, не говори, — остановил его Свят, еле заметно качнув головой. — Докажи делом. Костлявые пальцы, дрожащие от слабости и чего-то еще, положили руки Максима себе на шею. На худую, почти прозрачную шею, где пульс бился еле заметно. Почувствовав под собой живую дрожь, ладони невольно сжались. — Убей меня.