Может быть, это и есть «любовь»

Подъезд. Слава хмурился, втягивая шею в ворот кофты — здесь все буквально дышало нищетой. Пахло мерзко. Гниющим мусором, какой-то умалишенный жарил зловонную рыбу на этаж выше, а от старой штукатурки воняло старостью и пропитыми алиментами. У стены стояла несчастная детская коляска, а внутри — окурки. Кто-то устроил там пепельницу. Слава непроизвольно поморщился. Ему не нравились такие места — вот сейчас сверху кто-то заматерится, хлопнет дверью или выбежит с ножом. Под носом теплилось затаённое раздражение. Инвалид сглотнул. Хотелось оказаться где угодно, только не тут — не в этой вонючем подъезде, где все, от ступеней до ручек двери, казалось облезлым и холодным. — И чего мы ждем?.. — несмело поинтересовался Слава. — Та, — Макс почесал затылок. — Меня типа, ээ.. из дома выгнали. Перед ними красовалась особенно ублюдская входная дверь: ободранная, с вмятинами от чьих-то кулаков или ног, с размашистой надписью «Верни долг тварь» чуть выше глазка. Сам Святослав совсем забыл про воскресную службу с мамой и боялся даже смотреть в сторону телефона. Оставалось лишь прокручивать тысячи вариантов развития событий, если они все-таки пересекутся. Ничего хорошего не светило, поэтому вариантов где привести себя в надобный вид осталось немного. — Бля, и вещи там остались.. Но я не в моче моченый, кое-че знаю, гляди, — Максим потянулся наверх, просунул пальцы в щель между рамой двери и стеной. Зашерудил мусором и вдруг вынул кривой ключик. — Опа-а-а, — криво-косо он вставил ключик в замок, не без усилий, но прокрутил и тихонечко засунул нос за входную дверь. — Мам? Тишина. Парни одновременно выдохнули и, уже не страшась, завалились в квартиру. А она все та же. Как будто консервированная в собственной грязи. Правда, что-то все-таки изменилось. Свят уже бывал тут однажды, но особо не рассматривал — не до этого было. Но сейчас все иначе. Старые, в разводах и зацепках, обои, давно превратившиеся в истертую труху. Запах тут держался особый — не столько сигаретный, сколько гнетущий, пропитанный десятилетиями, въевшийся во вздутый линолеум и поддушенный влажным плесневелым углом. Свет включился с характерным «тззз» — и наверху загорелась одинокая лампочка без плафона, обмотанная паутиной. Она не светила, а обнажала. Каждый облупленный плинтус, каждую ржавую трещину на батарее, каждую щель в потолке. Слава неловко оглянулся, страшась издать лишний звук. Но пол был другого мнения — предательски заныл скрипом под колесами кресла, упрекая за каждое движение. Он прикусил язык, чтобы не сказать что-то брезгливое. Не потому что боялся обидеть Макса — Макс не выглядел обидчивым. Но... Господи. Если бы Святослава выгнали отсюда — он бы даже не расстроился. Даже невольно задумался, а каково жить в таких условиях?.. Вставать по утрам и видеть не блестящие, намытые до скрипа поручни, а эти жуткие антресоли и вырванные с корнем розетки. Когда вместо широченных коридоров — узенькие проходики, где даже одному протолкнуться невозможно... Одним словом — жуть. А на фоне Максим уже скинул обувь и, как всегда, не спрашивая, потянул Славу за собой. Калека был и не против — кровь, грязь, пыль: самому ужасно хотелось смыть с себя этот день. Зацепился взглядом за тело, к которому его постоянно стремились прижать. Ох уж эти массивные руки, огромные ладони, проглядывающиеся вены вдоль сильного запястья... Всегда хотелось потрогать, сплести их пальцы вместе, раствориться в этом дышащем силой теле. О подобном Слава раньше мог только мечтать, иногда заглядываться и тут же отводить взгляд в колени, в собственное уродство. Делать вид, что ничего не происходит, а по ночам дрожать, изливаясь в собственную ладонь. Гадко. Вот — пара быстрых шагов на длинных ногах и они уже в ванной. Некрасивой, со сколотой желтой плиткой, но до боли знакомой. Все ужасные воспоминания, в том числе и постыдные, Свят никогда не забывал — хранил в отдельном уголку своего сознания. И, конечно же, тот самый день абсурдной издевки на рельсах и не менее абсурдного мытья в этом ужасе, навсегда запечатлелись на подкорке сознания. Деваться было некуда. Макс, под шумок, не терял времени — усадил Свята в ванную прямо так, в одежде. Уверено сгреб в кучу мочалки, мыло, шампуни и оставил на бортике. Без разбора включил воду — из крана хлынула ледяная вода прямо Славе на макушку. — Холодно! — ойкнул Свят, ощущая, как противный холод расползается и затекает под одежду, а ткань налипает на тело. — Бля, ща, — Макс принялся крутить ручки ржавого крана, и в этот момент выглядел особенно бытовым. Как папа, может. Слава наблюдал за всем этим, не в состоянии даже отползти, оказываясь уже насквозь промокшим. Но что-то даже уютное в этом ощущении полного смирения. Он украдкой коснулся дна ванной, слезшей краски — на пальцы моментально налипло несмытое мыло. Фу. Наконец вода смягчилась на любезное тепло, соблазняя тело расслабиться. Пар начал подниматься легкой дымкой, ложась на щеки — можно было бы закрыть глаза, раствориться. Свят уже почти позволил себе это. Но только почти. В следующее мгновение его резко потянули за руку, выдергивая из туманной неги, и он, не успев даже охнуть, оказался прижатым спиной к прохладной стенке ванной, затылком к Максиму. Рывок — и с него сдернули кофту, потом растянутую футболку. Ткань чавкнула, отлипая от плеч, миновала шею, где-то даже больно зацепилась за волосы. Секунду спустя Святослав остался полуголым. Прохладный воздух тут же укусил мокрую кожу — по-особенному противно, по-подлому интимно. — Выкладывай, — неожиданно раздалось сзади. — Ась?.. — Слава напрягся, оглянулся через плечо, но увидел только край зеркала и чужую фигуру за спиной. Он машинально обнял себя за плечи, втянулся внутрь. Телу было не по себе. — Че там у тебя случилось? — продолжал Максим, хмуро. — Молил там — убейте, да убейте… Рил чет ужасное? Где-то над головой щелкнула крышка тюбика, и сразу в нос ударил резкий, мужицкий запах для мужиков — смесь дешевого шампуня, хвои и чего-то еще. И вдруг — прикосновение. Пальцы в волосах. Слава вздрогнул — инстинктивно, от неожиданности. Сразу же теплые, чужие руки запустились в мокрые пряди, неумело, но стараясь взбить пену. Сука-сука-сука! Что Макс творит?! — Т-ты чего?.. Я и сам могу! — вспыхнул Свят с горящими, но не от пара, щеками. Пытаясь избежать непрошенной ласки, он заерзал, уворачиваясь от рук. — Бля, заебешь, — буркнул Максим, тут же усаживая его обратно. — Я тебе сказал — выкладывай. Слава скривился, привычкой подобрал ноги под себя, чтобы опустить подбородок меж колен. Так, чтобы не видно было ни лица, ни груди, ни до боли сжимающих голые плечи пальцев. — Придумал тоже… Нашел время, — проворчал он, но голос уже звучал тише. — А сам не хочешь? Большие ладони вдруг остановились. Остались просто лежать на голове. Пена медленно потекла вниз, затекая за уши, по шее, вдоль позвоночника. Обвивая ключицы, щекоча заструилась по груди. — Сам? — в полтона. Слава не ответил сразу. Только склонил голову — не как какой-то двусмысленный знак, скорее как уставшая собака. Его зеленые глаза блуждали по кафелю: в некогда белую затирку между плитками въелись черные пятна, по всей стене подтеки и крошечные трещины. Все вокруг было настолько... Святослав устал. Не было сил фильтровать мысли, выбирать слова. Хватало только на правду. — Как там в гараже сказали… "Очередной фетиш", "Никто не хочет снова руки марать, а ты всегда был за", "Для тебя все самое вкусненькое" и, коронное, "развлекайся". Максим не перебил. Не засмеялся. Не сказал “да забей”. Просто замолчал. Неожиданно чужие пальцы скользнули по затылку, сжали волосы в кулак и несильно, но с намеком, потянули назад, заставляя Славу запрокинуть голову. Он встретился взглядом с нависающим над ним Максимом. Он стоял прямо над ним. Лицо близко, слишком близко — так, что можно было бы пересчитать ресницы. Бликующий свет ванной искрил в его глазах. Чуть сощуренных. Чуть мутных, может быть. Или просто слишком тяжелых от всего недосказанного. — Серьезно хочешь знать? Слава нервно сглотнул. Во рту пересохло. Сердце забилось быстрее. Святославу и правда было нужно — знать. Что стоит за этим круговоротом насилия, за кровью под ногтями, за вечным “да я по приколу”. Что прячется в груди у человека, который слишком много помнит и слишком мало рассказывает? Он кивнул — едва заметно. Максим наклонился чуть ближе. Так, что его дыхание обожгло нос. И все вдруг стало слишком тихим. Затылок неожиданно отпустили. Максим отодвинулся, поднялся, привычным движением скинул футболку. За этим всем Слава наблюдал из-за плеча, в зеркало, и тут же поймал себя на том, что перестал дышать. Гладкие бока, кожа натянутая на мышцы, как в учебнике анатомии. Ни следа дряблости или надоевшей худобы, наоборот — что-то основательное, уверенное, как будто этот человек создан, чтобы трогать. Слава прикусил щеку. Красивый, зараза. В голове закралось: а если бы он жил тут? Смог бы?.. Вместе с ним? Тут же захотелось себя придушить. — Ладно, — выдохнул Максим, прерывая ход мыслей Свята. Он тяжело провел мокрыми ладонями по лицу, потом по отросшим волосам. И только тогда, собрав все в один большой вдох, сел рядом на бортик ванной. Широкие плечи чуть опали, ладони уперлись в чугун, голова повисла. Макс уставился в уродливую дверь, в эту драную фанеру, словно там, в потертом куске дерева, могло быть что-то попроще, чем в его собственной памяти. — Ну, хуй его, с чего начать… — тихо пробормотал он. — Был пацан как пацан. Все как у других — воровство, драки, клей. А че мне? Отец… сам знаешь, небось этот пидорас… ну, как его… — Артем Дмитриевич? — Ага, да, он… — Макс отвел взгляд в пол. — Дмитрич. Все уже распиздел. — А зачем соврал тогда? Что в Сибири там… — Ебать ты… Запомнил — прыснул он смешком без улыбки. Пауза. Кадык медленно опустился. Лицо Максима на секунду скривилось, но он все-таки ответил: — Стыдно было, да и все. Безотцовщина, все дела. Как ты там говоришь… отброс общества. Слава только коротко хмыкнул, съезжая чуть ниже по стенке ванны в воду. — И мать… алкашня. Двойка? По ебалу. Потерял сменку? По ебалу. Да за че угодно — по ебалу. И хули мне домой переться? — Максим выпрямил спину, голос стал чуть глуше. — Дом... Нет у меня дома. И не было. Так и повелось — после шкилы на улицу к кентам, со школы в падик. Заходил пожрать, да напомнить, что живой. Он повернулся, выключил кран, но завис в развороте обратно. И так и остался — в пол-оборота, в тени, не давая Славе увидеть лица. — Ну и че могло случиться? — продолжил Максим. — Попал в компанию, к браткам… бывшим, получается. Взяли в оборот. Самому младшему — самое грязное. А я не против был. Ни капли. Все боялись, а я — нет. Кайфовал, шаришь? Голос с каждым словом становился звонче, будто он убеждал не Святослава, а самого себя. Как будто хотел, чтобы все поверили именно в его правду. Что все было решено с самого начала. — В ногах ползали, визжали, шугались… Приятно было. Ахуенно. Телки, бухаловки, наркота, бабло!.. — на секунду в интонации вспыхнула та же бравада, но тут же моментально погасла. Святослав увидел, как напряглись мышцы на спине Максима, как он на мгновение замер. — Это ведь все… — уже тише. — Все затягивает. Подменяет реальность. Ты живешь как в кино. Пока однажды не моргнешь… и все. Пиздец. Ты днищенское дно. Сволота. Тварь. Мразь. Его голос дрогнул. Слова вырвались наспех, без заминок, будто боялся не успеть договорить. — Ага, еще и фетиши эти… — он усмехнулся. Горько. — Думаешь, ты один такой? Думаешь, я не ебу, насколько все это нездоровая хуйня? Думаешь, это бабам нравилось?.. Да мне это нравилось, мне, сука! Я ебанат! Садист, блядь! Свят словил себя на том, что затаил дыхание. Макс захлебывался. И от слов, и от злости, и, кажется, от слез. Он задыхался. Плечи вздымались, а руки с такой силой вжались в бортик ванны, что ногти скрипели по эмали. — Я бы… — выдавил Максим, срываясь. — Думаешь, я доволен? Можешь обвинять, говорить что сам виноват. Но честно — вернулся бы. Я бы вернулся и все, сука, исправил, только… только как?! Никто, нахуй, не объяснит! Как надо было то, а?! Когда все пошло по пизде?! С самого рождения? Я же... Я же не знал, что.. Он обмяк. Вся его злость как будто в один миг испарилась, осталась только усталость. Голос осел, стал тусклым, почти детским. — …что все будет так. Слава, оторвавшись от стенки ванной, протянул руку. Не колеблясь. Не отводя взгляда. Просто взял и накрыл его ладонь своей. Тепло. Шершавость кожи, мозоли, грубые костяшки. Такая знакомая, живая рука. Слава провел большим пальцем по тыльной стороне и — мягко, почти бережно — переплел их пальцы. — Я понимаю. Святослав сказал это спокойно, ровно, без лжи и без потуг. Не потому что надо сказать, а потому что чувствовал. Потому что видел — этого по-своему несчастного человека рядом, который слишком долго оставался один на один со своим адом. Максим медленно, почти с опаской, повернулся. Не скрывая покрасневших глаз, усталых век, дорожек от слез, которые уже и не пытался стирать. Сегодня он плакал слишком много. Наверное, непозволительно много за всю свою жизнь. Иногда не нужно речей. Ни пафоса, ни драмы. Не нужно оправданий, признаний, обещаний. Иногда достаточно простого человеческого понимания. Чтобы тебя слышали. Слышали и понимали. Свят чуть наклонился вперед, не отпуская руки Максима. Он собрал в себе всю искренность, и, заглянув тому в глаза, проговорил: — Я тебе верю. И тут же Максим крепче сжал их руки. Удивительно сильно, будто не верил до конца. Шмыгнул носом и прошептал: — Спасибо…