Азиль

Клод вздыхает и молит Санту-Марию, чтобы это поскорее закончилось. Ему всё ещё было сложно принять, что весь его непосильный труд обернётся только в минус его репутации. Он был готов бить кулаками о стол, пока не собьёт пальцы в кровь и реветь как маленький мальчик снова, как только задумывается о своём будущем, да и в принципе о настоящем. Теперь его репутация навсегда замарана пятном наличия бастарда. Не то чтобы это было чем-то из ряда вон выходящим, но согласитесь, не добавляло привлекательности образу? А тут ещё это выставляет его как человека крайне грешного — всем известно, что уродами дети рождаются за грехи родителей. Это его Господь покарал за внебрачную связь, точно. Стоило один раз появится с ребёнком на руках на публике — а один только раз выйти с чадом на улицу невозможно — разумеется, последовал вывод, что этот ребёнок — его. А чей же ещё? Или ему чужих детей на руках таскать нравится? Объяснить тайну его происхождения обывателю нереально, да и не желательно — как будто факт убийства беспомощной матери (хоть та и была цыганкой), просящей об азиле на паперти собора Богоматери не пошло бы на пользу и без того страдающей репутации. И создаётся такое впечатление, будто Клод не состоял в браке не потому, что принял целибат, а потому, что не хотел себя связывать узами брака с кем-то одним. Сложно было смириться, что теперь регулярно из своего жалования надо было жертвовать деньги на воспитание увечного, что надо было жертвовать своё драгоценное время, и без того забитое всякими делами — важными и не очень, он всё-таки парижский прево, забот выше крыши, свои драгоценные часы сна, которых и без того немного, а с появлением недочеловека в его жизни как будто и не стало совсем — и неизвестно ещё, что ему это принесёт! Воспитание "выблядка" — отдельная тема. Стоило невероятных трудов хотя бы обучить его говорить — а это верхушка айсберга! Почему-то с детьми всё иначе, чем со взрослыми — когда Клод, пытаясь остановить еле бегущего Квазимодо, который, впрочем, каким-то образом ушёл уже сильно вперёд, закричит: "Квазимодо! Стой! Я это тебе как отец говорю!" — Квазимодо не послушается, а взрослые сделают заметочку на полях. Сложно описать, какой густой бордовой краской залилось лицо назначенного отца, когда Квазимодо (что кстати, значит совсем не неполноценный, это значит "почти", а также название дня по церковному календарю, когда его приютили!) с невероятным усилием уцепился за верёвку колокола и раскачал его, провоцируя внеплановый, неровный, тихий и неблагозвучный звон. Не нравится Клоду демонизация его образа, ведь он старается относиться к дитя со всей добротой, доступной его давно остывшему от долгой государственной службы сердцу. Зачем этот архидьякон ему только помешал тогда? Всем бы было спокойнее. Настоятель собора аккуратно берёт его за руку и в который раз пытается деликатно объяснить, что нет сейчас никакого архидьякона в Нотр-Дам и давно уже не было...