Истоки ненависти

Мыслей не осталось вообще, и это одно из самых приятных ощущений, доступных человеку. По-хорошему, надо было ловить момент и засыпать, чтобы наутро чувствовать себя бодрым и свежим, но вместо этого Йошинори слушал льющуюся из подключенных к компьютеру небольших колонок мелодию, хоть и была она чарующе спокойной, почти лоу-фай, и очень тихой. А еще всего в метре от постели было слышно чужое дыхание и редкое шуршание от пишущего по бумаге карандаша. Несмотря на полученные недавно эмоции, на окрыленное состояние, раздражение вибрировало внутри, как муха в паутине. Оно ощущалось зернышком, застрявшим между зубов, или каплей жира на белой рубашке — вроде не катастрофа, но не перестанешь об этом думать, пока не устранишь проблему. А все потому, что ничего не шло так, как устроило бы Йошинори. Он знал, что любить человека творческого, занятого и полностью отдающего себя искусству сложно. Еще как сложно. Но, может, он переоценил свои возможности, когда окунулся в этот омут. Полчаса назад губы Асахи оставили Йошинори так легко и просто, словно совсем не измучили чужие, а руки отказались от его тела с такой охотой, будто только этого и ждали. В моменте он позволял себе очень многое — такое даже нафантазировать тяжело, — но потом отстранялся настолько далеко, что Йошинори переставал верить в их любовь. Если это была она, конечно. Ведь с Асахи ни в чем нельзя было быть уверенным. Он запутывал своей возвышенностью, вечной мечтательностью, расплывчатыми словами и обещаниями, рассеянными взглядами, по которым, к сожалению, ничего не было ясно. Он был плавающим и сомнительным, как ветхий плот, сделанный на скорую руку. Стоило Йошинори добиться равновесия, как Асахи расшатывал его, сбивал с ног. Это расстраивало желавшего стабильности Йошинори. Он хотел, чтобы друг у друга были только они и между ничего не стояло, а получалось совсем наоборот. Йошинори тоже был в постоянной погоне за вдохновением, но у него все было проще, и он не шел ни на какие жертвы ради того, чтобы сделать что-то «величественное». Это попросту было никому не нужно, в том числе и ему. А вот Асахи явно играл на другом уровне. Он пошел бы по головам, если бы это было необходимо. Его идеи, наброски и даже готовые результаты чаще не принимали, чем одобряли, потому что «слишком откровенно, Хамада-щи», «неприемлемая пошлость, Хамада-щи», «вы не знаете, на какую аудиторию пишете текста, Хамада-щи?», «прекратите этот цирк, Хамада-щи». Йошинори читал его черновики не больше двух-трех раз и мог понять, почему Асахи отказывали. Большинство вещей оставались завуалированными, но определить, о чем речь, было легко, и такое точно-преточно не пустили бы на кормежку ранимым корейским фанатам. И Йошинори, честно говоря, этому радовался: он вообще был не восторге от того, что Асахи стремился поделиться с людьми такими своими мыслями. Простыня смялась, вылезла из краев кровати и частично скомкалась в районе ног. Было потно и душно, однако не только от энергозатратных прошедших полтора часа, но и оттого, что Асахи вновь погрузился в себя и больше был не с Йошинори. Какое-то время это воодушевляло последнего, мол, вау, получается, он для Асахи как муза! А впоследствии, когда Йошинори подсматривал начерканные строчки, он понимал, что, наверное, совсем не знает Асахи и не догадывается, что постоянно занимает его мысли. Эта ночь такая же, и подобных ей не счесть. Каждая обязательно предусматривала эмоциональные качели, потому что Йошинори злился на Асахи, оскорблял его, чувствовал себя униженным, чувствовал до невозможности горькую обиду, которая ощущалась так, словно его заставили выпить чистый спирт, от которого выжигало все внутри. Они ругались, кричали друг на друга, даже если недавно целовались, лежа в объятиях, и Йошинори все никак не мог добиться от Асахи чего хотел. А хотел он быть единственным, чему тот был бы предан. Когда все известные ему проклятия заканчивались, Йошинори все равно искал повод и слова, чтобы продолжить ссору, потому что иного способа высказаться о своих чувствах не находил. Асахи ловко парировал все его аргументы своими, был жесток, непреклонен в собственных принципах, не следил за словами, не волновался о том, как они повлияют на Йошинори, и никогда не извинялся первым. Они почти ненавидели друг друга. …Ровно настолько, насколько и любили. Иногда получалось расстаться без взаимных оскорблений. Иногда получалось сохранять спокойствие рядом друг с другом вне пределов комнаты-студии Асахи и не показывать, что им противно находиться в одном помещении, что они желают друг другу всего наихудшего и мечтают вырвать с корнями весь цветник ядовитых, но манящих своей красотой растений раз и навсегда. Нет, время от времени Йошинори робко делился с Асахи своими мечтами, надеясь, что не звучит для него жалко или нелепо, а Асахи слушал, убаюкиваемый приятным тембром голоса, и не считал его ни жалким, ни нелепым. Время от времени Асахи пытался загладить вину тем, что не притрагивался к листу бумаги, и оставался лежать с Йошинори, у него на груди. Редкость. К сожалению, редкость… Он обещал, что все станет по-другому, но и не помышлял приложить к этому руку. А Йошинори, вместо того чтобы выбрать для себя менее изматывающее занятие, которое не вынуждало бы его чувствовать отверженность и одиночество, нежели игра с Асахи в «кто сделает друг другу больнее», продолжал терпеть и винить его в том, что у них все так плохо. И насколько же примитивно будет сказать, что причиной этому являлся… секс. Всего лишь секс. Всего лишь какая-то «физическая активность», которая немного бодрила, немного смягчала острые углы. Все это можно было назвать зависимостью, потому что длилось оно уже продолжительное время и день ото дня все становилось хуже. Но слезать с иглы никто желанием не горел. Правда, Асахи не мог избавиться от душившего чувства вины и голоса в голове, кричавшего, что он монстр и распоследний отморозок, однако об этом позже. Протяжно выдохнув, Йошинори перевернулся на другой бок. Тело липло к простыне, оттого все вокруг казалось мерзким и грязным, пропитанным не выводимым жиром. Окно было закрыто наглухо, но вставать и открывать его было слишком лень. Нервы вновь трубили о том, что они сдают, ведь даже сейчас Йошинори чувствовал дискомфорт и прежде очищенную от барахла голову опять заполонили раздраженные мысли. Асахи неподвижно сидел, развалившись, на мягком стуле вполоборота к нему, у стола. Комната была погружена в синий — подсветка пряталась за двумя мониторами компьютера, один из которых был включен. Эту картину Йошинори ненавидел, хотя и разглядывал подкаченное тело Асахи от скуки. На том были только спортивные штаны, так что ему тоже захотелось чем-то прикрыться. Подцепив с пола свои разбросанные вещи, Йошинори взял штаны и оделся. Асахи ни на что не реагировал, только пялился напряженным взглядом в лист. Между тем Йошинори лег обратно, на живот, и еще долго пытался навести порядок в мыслях, прежде чем спросил: — О ком ты думаешь, когда пишешь лирику? Может, странно, может, нет, но он интересовался об этом в первый раз. Вопрос долго его преследовал, ведь ответ много что значил. Честно говоря, начинать разговор не хотелось. Каждый раз, когда Йошинори намеревался найти ответы, это приводило к перепалкам, а иногда вытекало в скандалы. Тираду Асахи было не остановить, смей ты тронуть запретную тему — его творчество, или то, как оно затягивало его в свою пучину, то, как Асахи променял реальность на эйфорию. Нездорово — да, но у Йошинори не получалось открыть ему глаза. Да и нужно ли было? Вдруг все гении создают шедевры именно так — калеча самое близкое окружение? Асахи вскинул взгляд, но не на Йошинори — просто поверх листа. И ничего не ответил. — Не обо мне ведь, да? Асахи вновь увернулся от ответа. — Ладно. И кто этот достопочтенный? — Мы закончили, Йоши. Иди к себе. — Что ты сказал? — Йошинори поднялся и сел на край кровати, буравя Асахи не самым любящим взглядом. — «Закончили»? Мы над школьным проектом работали, или что? — Ты меня слышал. Не сбивай с мысли. Слова вырывались не нарочно, Асахи еще был спокоен, но почему-то желание надавить на Йошинори своим мнимым безразличием как никогда было резким. — Ну конечно, — мрачно отозвался тот, — лучше мне вообще у тебя под ногами не мешаться, правда? Из всего, что есть в этой комнате, я самый лишний, не так ли? — На данный момент, наверное, так. — Фантастика! Очень рад слышать. — Иди к себе, Йоши, — повторил Асахи. — Тебе во сколько там вставать, в семь? — А тебе разве не наплевать? Вау, что-то новенькое! Наконец Асахи взглянул ему в глаза. Это был совершенно отчужденный, чужой, враждебный взгляд. — Даже не начинай, — угрожающе промолвил он, медленно покачав головой. — Иначе что? — Йошинори оперся локтями о колени, смотря на Асахи снизу вверх. — На что ты готов ради этих чертовых бумажек, которые у тебя даже не принимают? Насколько велика их власть над тобой? — Тихо, искушающим полушепотом добавил: — Покажи. Вот-вот и Асахи проткнул бы подлокотники кресла пальцами. Он смотрел на Йошинори свысока и мнил себя всезнающим, все познавшим, превознесшимся, а тот со своими ничего не стоившими претензиями казался ему просто смешным и бестолковым. Но тогда почему, раз Йошинори — пустое место, ярость кипит внутри Асахи, не заканчиваясь? Безразличный нам предмет не может вызывать столь ярких эмоций. — А ты уверен, — наклонился к Йошинори Асахи, — что не перегибаешь палку? Возможно, Йошинори плохо читал взгляды, но взгляд Асахи, когда он направлен на него, всегда становился… бездушным. Словно он не видел и игнорировал Йошинори. Или словно уже представил, как стер его в крошку и развеял ее по ветру. По спине пробежал холодок, а сердце опустилось. Асахи не помедлил вернуться к своим делам, так просто отмахнувшись от Йошинори. Тот перевел дыхание и спустился на пол, прислонившись к кровати. Тут было холоднее, да и расстояние между ним и Асахи больше. Неприятно было думать о том, что теперь дистанция становилась облегчением… — Знаю, что это не сработает, — вдруг произнес Йошинори спустя неизвестное количество минут, — но… — Уделить тебе больше времени? — опередил Асахи. Сарказмом пропитался каждый звук. — О, ты бы совершил подвиг… — Как будто того, что есть, мало. — То есть ты подтверждаешь, что просто пользуешься мной? «Скажи: «Нет», — между тем подумал Йошинори. — Скажи: «Нет», скажи: «Нет», скажи: «Нет». Прошу тебя.» Но плечи Асахи задрожали, голова задерлась, зубы обнажились в маниакальной ухмылке. Впрочем, от смеха в этом всем было мало. — Если тебя это заводит, — пожал плечами он. — Зачем? Если бы не я, у тебя было бы гораздо больше времени, — горько усмехнулся Йошинори. — Верно. Если бы не ты, многое было бы по-другому. — Я во всем виноват? — Ты во всем виноват. — Тогда избавься от меня. Асахи оторвал глаза от листа, но, опять же, посмотрел не на Йошинори, а впереди себя. — Уже работаю над этим. Может, он так шутил?.. Как и все, что его касалось, юмор Асахи не был стандартным. На людях он вообще не шутил, но в сторону Йошинори это переходило границу между просто неудачной шуткой и оскорблением. — Зря теряешь время, — не подумав бросил Йошинори. — Почему? Мне же надо придумать, как избавиться от тебя и не навести на себя подозрения. — Я имел в виду… — Я знаю, что ты имел в виду, — жестко осек его Асахи. — А не мог бы ты просто заткнуться? Мне наперед уже понятно, в чем еще ты будешь меня винить. — Не буду, это же я здесь мусор. Не ты, заинька. — Как долго до тебя доходит. Йошинори отвернулся. Вряд ли на взаимных унижениях строились какие-либо крепкие отношения. Но даже так оставить Асахи в прошлом он не смог бы. Во-первых, как такое возможно при условии, что они из одной группы? Во-вторых, как такое возможно при условии, что оба зависимы от этих садомазохистических отношений? В самом начале было не так. В самом начале Асахи даже считал своим долгом относиться к Йошинори, как к самому дорогому, что у него было в жизни. И все же дни шли, они росли и менялись, и теперь его ценности уже были не те, Йошинори перестал быть островком безопасности и спокойствия, где ничего, кроме их любви, не имело значения. Сейчас Асахи продал бы его за бесценок. А потом провел бы месяцы, годы или всю жизнь в ненависти к себе за то, что натворил. Йошинори подтянул к себе ноги и обнял колени, спрятав голову. Следы Асахи на его теле казались почти осязаемыми, но если раньше в этом была некая доля романтики, то теперь хотелось соскрести с себя его отпечатки пальцев, пройти полную дезинфекцию и по возможности сменить кожу. Правда, ничего из этого по-настоящему не помогло бы отпустить его. У Йошинори тоже было много работы, дедлайны горели, а он всегда старался в них уложиться. На завтра были назначены тренировки, консультация с продюсером, проба записи песни, но он заставлял себя сидеть здесь в надежде, что найдет подходящие слова, чтобы вернуть того Асахи, который действительно любил его. Насколько это было реально, он бы и сам хотел знать. Да и разве слова все решили бы? Разве они помогли бы найти дорогу им, заблудившимся в туманной чаще, где ничего не было видно на расстоянии вытянутой руки, где отовсюду доносился гипнотизирующий шепот, который помыкал ими, диктуя, как и чем ранить партнера на этот раз? Асахи сидел спиной к нему, все так же расслабленно, в кресле. Любой понял бы, что мыслями он находился вне пространства и времени: Асахи мог бы ставить рекорды, погрузившись в свои мысли и не двигаясь часами напролет. Йошинори это нормальным не считал. Безусловно, есть стереотип, что именно так свободное время творческие люди и проводят, но быть оторванным от мира лишь из-за какой-то пары строчек, которые потом просто оплюют и бросят ему под ноги?.. Это ли не слишком? Йошинори вздрогнул, когда Асахи нарушил тишину хриплым и недовольным голосом: — Долго еще сидеть будешь? — Мешаю? — без особой смелости обронил Йошинори. — Ты здесь больше не нужен. Ну, и да, в общем-то мешаешь. — Если просто скажешь, что ненавидишь меня, тогда… — Я ненавижу тебя, — перебил Асахи. — Глядя мне в глаза, Асахи. — Хватит тратить мое время, — сразу пошел на попятную тот. — Смотри мне в глаза, когда мы разговариваем, Асахи, — уже намного строже произнес Йошинори. От того, чтобы взорваться, Асахи отделял лишь один крохотный шаг. Он выронил карандаш, если не сказать, что отбросил его нервозно, и повернулся на кресле к Йошинори. Выражение лица было надменным. Вообразите, что некто близкий одним взглядом ровняет вас с помоями, что ему не терпится избавиться от вас, что он с радостью готов обласкать вас всеми матерными словами, только чтобы сделать побольнее и оставить в страданиях. Именно так смотрел Асахи. Или, может, Йошинори чего-то не понимал? — Ну? — поторопил тот. Спустя какое-то время Йошинори нашел то, на чем можно было сыграть. — Не боишься, что я всем открою правду? Я расскажу все в мельчайших подробностях, сначала ребятам, потом руководству, потом заплачу СМИ, чтобы они подделали доказательства и выдали эту историю на всеобщее обозрение. Совсем-совсем не боишься? В груди Асахи клокотало от непереносимости этого выражения лица Йошинори — вызывающего выражения, победоносного, издевательского. Ему противело быть тем, кем можно манипулировать. Асахи подкатил поближе, наклонился к Йошинори так, что тот почувствовал запах опасности, и прошипел: — Ты не станешь меня шантажировать. — Я даже представить не могу лица ребят, не говоря уже об остальных, когда они узнают, на что ты на самом деле способен, Асахи. — На что? — Улыбка сумасшедшего вдруг обезобразила лицо Асахи. — Что же я такого делаю, если ты все еще здесь, со мной? Я ведь не в заложниках тебя держу. — Да на все что угодно. Наверное, мне просто везет, раз ты еще не разорвал меня на кусочки. Оскалившись, Асахи отъехал обратно к столу: наскучило. Правда, в голову все равно не лезло ни строчки и он только притворялся, будто был занят. Йошинори выдохнул и крепко сжал челюсти; скажи ему пару лет назад, при первой встрече с Асахи, что этот невысокий тогда еще юноша, довольно покорный и пассивный, станет доминировать над ним и станет его, наверное, худшим кошмаром, Йошинори бы вступился за него и стал бы яро это отрицать, ведь представить такое было немыслимо. Однако теперь он корил себя за то, что не спохватился раньше. Хоть первая попытка плодов не принесла, Йошинори продолжил шантажировать: — Либо ты перестаешь вести себя как конченый идиот, либо я иду к Хенсоку и Джихуну. Я серьезно, Асахи. Я так больше не могу. Асахи ударил ладонями по столу, рывком метнулся к Йошинори, схватил его за волосы на затылке, натянул и дернул к себе. Мало сказать, что он был в бешенстве. Йошинори никогда не встречался с яростью во плоти. Глаза, ослепленные ею, не кажутся человеческими. Губы, парализованные ею, могут только скривиться. Тело, движимое ею, не находится под контролем. Асахи била дрожь, тени пролегли на лице, а Йошинори сковал страх, и он лишь ухватился за низ кровати, ощутив себя слабым и беспомощным. Между ними шла безмолвная борьба. Все сильнее сжимая чужие волосы, Асахи вот-вот и снял бы с Йошинори скальп. «Хоть одна его мечта исполнится…» — мрачно усмехнулся себе в мыслях тот. Неровное дыхание Асахи почти касалось его кожи. Когда-то Йошинори было любопытно познавать его внутренний мир, но он боялся заглянуть глубже, ведь уже то, что всплыло на поверхность, заставляло бежать куда подальше что есть сил. — Ну давай, выгони меня, — полушепотом произнес Йошинори. Он не знал, кого испытывал больше: себя или Асахи. Ни о какой храбрости не шло речи, в глазах ясно читался страх, он уже больше не гадал, что Асахи сделает, а просто смирно ждал. И все-таки язык чесался высказаться, пусть Йошинори и не хотел провоцировать. — Скажи убираться вон. Плюнь под ноги, как какой-нибудь псине, а потом игнорируй неделями, чтобы я «понял, где мое место». Такое ведь уже было, правда? И не раз. Асахи нечем было возразить. Он купался в море боли, которое плескалось в глазах Йошинори, и упивался тем, что может вот так, потихоньку, только уж слишком болезненно и немилосердно, уничтожать себя его. — Ты даже не догадываешься, что бы я с тобой сделал, если бы мог. Верно. Обладая хорошей фантазией, да и видя эту свирепость в глазах напротив, эту злобу, гниль, очернившую их некогда бережно охраняемую привязанность друг к другу, Йошинори по-прежнему не мог этого представить. Впрочем, возможно, ему стоило радоваться. Он не отводил от Асахи взгляда, но даже если бы отвел, его пальцы все еще смыкались где-то на затылке. И нужно ли вообще говорить, что причинять физическую боль Асахи любил не меньше, чем моральную? И конечно, оправдывать любое насилие нельзя, но и он не стал бы к нему прибегать, если бы не был жертвой. Потому что Йошинори тоже не был таким безобидным, каким хотел казаться. — Догадываюсь, — соврал он, едко усмехнувшись. — Даже не сомневаюсь, что ты, в общем-то, можешь все. За свои ничтожные каракули и убить готов. Это стало последней каплей: Йошинори понял это по резко опустевшим глазам напротив. Пальцы Асахи сомкнулись на его шее, препятствуя поступлению кислорода. Он не делал это всерьез — может, просто запугивал, и ему это удавалось. Некоторое время Йошинори пытался держаться стойко, но страх и боль, разумеется, побеждали. От спертости воздуха стало дурно, да что уж там — дышать ведь в принципе было нечем. Асахи был полностью лишен эмоций. Оставалось надеяться, что он помутился рассудком и на самом деле это был его злой двойник. Хотелось думать, что Асахи никогда такого не сделал бы, ни под каким предлогом, ни за какие деньги, как бы ни был разгневан, как бы ни ненавидел Йошинори. Тешить себя подобными мыслями иногда было обнадеживающе, но в эту самую минуту Йошинори понимал, что реальнее настоящего Асахи, который перекрыл ему кислород, ничего не было. Давясь кашлем, Йошинори вцепился в его руки; глаза молили о том, чтобы тот отпустил. И только когда Асахи почувствовал это прикосновение, его отрезвило. Именно так — по щелчку пальцев. Может, понял и сам, что зашел дальше разумного. Он взглянул на Йошинори так, словно обнаружил в руках окровавленный топор, а на полу — темную-темную лужу, черную при синем свете комнаты, так, словно вышел из гипноза или очнулся от наркотического трипа и теперь смотрел на тот кошмар, что успел устроить. Он тоже был испуган. Однако Йошинори уже было не важно: ощутив, как хватка ослабла, он скорчился в приступе кашля и минуты две приходил в себя. На шее остались не синяки — лишь ощущение горечи, будто от ожога. От сухого воздуха и недостатка кислорода закружилась голова. Впрочем, Асахи тоже «не поздоровилось»: тошнило от самого себя. Он посмел коснуться одного плеча Йошинори, затем второго, и заглянуть ему в глаза. — Ну неужели не мог промолчать? — колеблющимся голосом спросил он. — Вот надо было обязательно огрызнуться. Йошинори не ответил, упер взгляд в серый ковер и сложил руки на согнутых коленях. Взмокшие волосы спутались, кожа блестела, было липко и противно; то же самое ощущал и Асахи. Он вытащил из комода две чистые белые футболки, протянул ему одну, вторую надел сам. Поднял жалюзи, открыл окно и выключил подсветку и компьютер. Пока Йошинори стоял у окна, вбирая побольше холодного свежего воздуха и глядя на медленно двигавшуюся череду светивших фарами автомобилей, Асахи поправлял постель. Комната теперь выглядела такой… обычной. Хотя постеры любимых анимационных персонажей все еще висели на своих местах. Среди них были те из коллекционных изданий, что дарил Йошинори, также как и фигурки на полках. Интересно, может, хоть они значили для Асахи чуть больше, чем ничего? — Сядь, — приказным тоном произнес тот, уже находясь на кровати, однако Йошинори проигнорировал это со сжатыми зубами, обнимая себя за плечи. С чувством, словно между ними что-то раскололось, Асахи подошел к нему и попытался взять за руку: — Давай поговорим. — Мне хватило, — надтреснуто сказал Йошинори и отодвинулся, не взглянув на него. — Пожалуйста. Из-за того что Асахи стоял практически впритык и упорно не отводил глаз, Йошинори сдался и направился к кровати. Они сели друг напротив друга. Было не настолько темно, чтобы не угадать эмоции по лицам: Йошинори все еще был насторожен, а вот Асахи — потрясен. Он не то что не ожидал от себя такого — он действительно не узнавал себя. Кто был этим бессердечным чудовищем, без зазрения совести ломавшим их и без того хрупкую любовь, он не знал. И плевать, что Йошинори тоже внес свою лепту в это. Сейчас Асахи винил только себя. Так бы они и сидели в нерушимой тишине, но Асахи подался вперед и сначала легонько, а потом крепче обнял Йошинори. Но Йошинори застыл, ожидая ножа в спину. Он правда думал, что объятия — лишь уловка перед чем-то непоправимым. Уставился стеклянными глазами в окно и не ответил на них, хотя сердце и сжалось. Оно сжималось и сильно-сильно стучало, и Йошинори не понимал: ненавидит и хочет оттолкнуть или скучает, любит и не хочет отпускать. А возможно, просто боится спровоцировать в очередной раз. Спустя какое-то время он отодвинулся, чтобы посмотреть на Асахи, и увидел бежавшие по щекам ручейки слез. — Впервые вижу, как ты плачешь. — Что?.. — Асахи взял настольное зеркало и погляделся в него. Он не почувствовал слез, ведь, можно сказать, привык к их ощущению на щеках. — А я себя таким чуть ли не каждый день вижу. — Ты-то?.. — Йошинори помолчал и спросил: — Почему? — Однажды мне не повезло попасть в ту же группу, что и ты. Это было сказано беззлобно, потому что являлось ложью, но, кажется, Асахи не мог противиться настоящим чувствам. — Нет, — опроверг он свои же слова, — это неправда, я… Он умолк, но лихорадочно пытался найти слова для продолжения: мечущийся взгляд сложно было не заметить. Впрочем, Йошинори не верил. — Здорово, — подчеркнуто холодным тоном произнес он. — Где курсы актерского мастерства заканчивал? Были ли эти выпады разумны, учитывая, как мог взбеситься Асахи? Сомнения присутствовали. Однако он был в уязвленном состоянии и больше не реагировал на них. Робко поднял глаза на Йошинори и сокрушенно покачал головой. — Я не хотел, Йоши… Это вышло… Это… У меня не было цели… Он все никак не мог закончить, а выражение лица Йошинори еще и говорило о том, что любые оправдания бесполезны. — Когда все-таки убьешь меня, подготовь оправдания заранее. А то как-то… время утекать будет, а ты все мямлишь и мямлишь. Замолчал Асахи окончательно. Ему бы хотелось сбросить шкуру, как змее, и «начать с чистого листа». Так, чтобы сейчас они с Йошинори лежали в обнимку и смеялись с какой-нибудь комедии, а не делали жалкие попытки поговорить после очередной ссоры. — Я задам тебе вопрос, — внезапно сказал Йошинори, словно начав проверку, — и, если ты не ответишь искренне, уйду навсегда. Я не стану никому ни о чем рассказывать, мы просто разойдемся и в таком случае, надеюсь, найдем кого-то достойнее друг друга, ясно? И если от нас потребуют совместной работы, то, что бы там ни произошло, не вернемся к прошлому. Все понятно? — Ты уверен, что получится? — Хочу верить. Но зная тебя, ты и силой сможешь все вернуть. Асахи собирался возразить, но Йошинори приложил к его губам палец. — Не спорь. — Спрашивай, — выдохнул тот. — Хорошо… — Набравшись смелости, Йошинори наконец-то спросил: — Ты правда меня ненавидишь? Асахи не менялся в лице, только выглядел удивленным, и Йошинори добавил: — Забудь, что мы спим друг с другом. Это мешает судить объективно. Есть просто я со своими тараканами. Как показала практика, тебя само мое присутствие до нервных тиков доводит. — Это я тебя должен ненавидеть? И ты сделал такие выводы только потому, что я несколько раз грубил тебе? — Несколько раз? — воскликнул Йошинори. — А что было все остальное время, когда мне приходилось слушать про то, какой я… — Нижняя губа задрожала, и он сжал губы в полоску. — Я даже не хочу произносить это вслух. Ты так меня дразнил? Или, может, это своеобразная поддержка? Я тебя, наверное, поблагодарить забыл! — Когда я такое говорил? Ты, как обычно, не так все понял, — проворчал Асахи. — А ты даже сейчас не хочешь пойти мне навстречу. Опять не клеилось. Асахи избегал взгляда Йошинори, но это было полбеды, а то, что он избегал ответа, уже заставляло тревожиться. В конце концов он с обидой, но все-таки взглянул на него и сказал: — Может, лучше вспомнишь, как сам тысячу раз повторял, что ненавидишь меня? В этом тоже был какой-то сакральный смысл? — Нет, я правда больше не могу, Асахи… — вскочил Йошинори с места. Асахи преградил ему путь и сложил руки на груди, как бы требуя объяснений. — Ты когда-нибудь перестанешь переводить стрелки? — спросил Йошинори и схватил его за плечи. — Хочешь поговорить обо мне — да пожалуйста, но только после того, как ответишь на мой чертов вопрос! Из-за решимости Йошинори, да и чего мелочиться — даже из-за разницы в росте, ведь Йошинори, казалось, с легкостью и удовольствием ударил бы его, — Асахи потерял былую уверенность. Он не осознавал этого, но на самом деле чувствовал себя уязвленным. Поэтому, когда Йошинори настоял на ответе, не воспротивился, а опустив глаза, спросил: — Разве ты не помнишь, что я говорил в начале наших отношений? — Нет. — Я рассказал об этом через одну песню. В записи которой мне отказали. — Как всегда, посчитали чересчур откровенной? — Не знаю, объяснили расплывчато. Ну, возможно. Ты же помнишь тот день, когда мы начали отношения. — В пустой гримерке, под аккомпанемент приглушенных аплодисментов из зала, на бархатном диване? — ухмыльнулся Йошинори, но Асахи лишь нахмурился. — Помню, конечно. У тебя дома, в Осаке. Ночью, в твоей комнате с видом на ваш красивый сад. Было так… — Волшебно? — Да. Не сравнится с тем, что есть сейчас. — Но момент с гримеркой ты все-таки не забыл, приятно знать, — со смехом в глазах упомянул Асахи. Он порылся в ящике стола и протянул Йошинори альбомный лист с мелко напечатанными куплетами и припевом. — Ну как, вспоминается? Да, кусочек за кусочком Йошинори вспоминал. Начало их отношений было поистине счастливым, в особенности благодаря словам Асахи: он ведь так умело, поэтично складывал их в одну длинную пламенную речь. Еще этот день совпал с их первым разом, оттого стал вдвойне более значимым. И несмотря на все это, воспоминания сейчас приносили боль. — Я написал это недавно, — признался Асахи, вкладывая в эти слова больше, чем просто факт как таковой. — И что прикажешь думать? — по-прежнему глядя на строчки, неуверенно спросил Йошинори. — Я задал конкретный вопрос, но все еще не получил конкретный ответ. — Я люблю тебя, Йошинори. Время замерло, а комнату эту куполом накрыла тишина. Йошинори не думал, что сердце екнет, как в первый раз, вопреки всему дерьму, что произошло с того момента. Он уже давно отсек этот вариант — вариант того, что Асахи мог его любить. — Не ненавижу, — продолжил Асахи, едва владея своим голосом. — Так почему в последнее время все, что ты делаешь, — это унижаешь меня? — Меня раздражают твои непрошенные советы. Думаешь, ты все про меня знаешь? Думаешь, знаешь достаточно, чтобы диктовать, как мне будет лучше? Если да, то ты глубоко ошибаешься. Но почему-то именно твои советы застревают в голове, и волей-неволей я им следую, но не бросаю писать, потому что хочу доказать тебе, что тоже могу сделать что-то достойное, пусть ты и считаешь это тратой времени и обесцениваешь мой труд. Огромное за это спасибо. — Я все равно не понимаю, — покачал головой Йошинори. — Если бы ты правда любил меня, разве стал бы срываться на мне? Слишком вялые оправдания, Асахи. — Я же назвал причину. Я тут впустую распинаюсь? — Асахи сделал вдох-выдох: держать себя в руках давалось с трудом, поскольку Йошинори, какой бы жертвой себя ни выставлял, явно стремился на него надавить. — Ты никогда меня не поддерживал. И ладно, если бы был просто равнодушен, но ты не стесняешься говорить мне в лицо, что я бездарный или что, наоборот, использую талант на непонятно что, что ничего не добьюсь и вообще какого хрена я пытаюсь, если все бесполезно. Спасибо, что хотя бы вначале скрывал свое пренебрежение. Теперь-то, видимо, показываешь себя настоящего. — Нашел на что обижаться, — отмахнулся Йошинори. — Ты же творческий человек, артист, так какого лешего тебя волнует чье-то мнение? Ничего гениального и великого ты не сделаешь, если будешь за него цепляться. — Потому что оно твое, Йошинори. — Все отчетливее становилось слышно, как голос подводил Асахи. — Ты думаешь, мне легко все это выслушивать? Может, я и выгляжу так, будто мне все равно, но только потому, что внутри все застывает, все холодеет, когда ты отбрасываешь мои «бумажки» и пожимаешь плечами. Ты даже не читаешь их. Ты даже не знаешь, о чем я пишу. — Ну, так если не знаю, то как у меня может сложиться об этом хоть какое-то мнение? — с легкой насмешкой спросил Йошинори. — По крайней мере твое отношение уже многое говорит. Спустя пару секунд молчания Асахи вполголоса произнес: — Видимо, все это и правда бесполезно. Он качнулся, намереваясь обойти Йошинори и уйти, оставив его при своем мнении и мыслях, но тот перехватил его руку, и, что удивительно, мягко, без злости. — Я не дам тебе уйти, — тихо, но решительно сказал он. — Давай не допустим того, чтобы этот день стал еще одним звеном в этой треклятой цепочке. Асахи словно испытывал физическую боль — такое у него было выражение лица. Они оба устали выяснять отношения, ведь ни к чему это, как сами думали, не вело. — Поверь в меня хоть раз, Йошинори, — вымученно произнес он. — Если бы ты не раскидывался обвинениями и соизволил взглянуть на мои «бумажки», то сейчас не спрашивал бы, о ком я пишу. И если бы читал между строк, то многое бы понял. Это несложно. Всего лишь не надо делать из меня монстра за какие-то пустяки. — Было бы еще лучше, если бы ты жил реальностью, а не в своих фантазиях. Ты им уделяешь больше внимания, чем мне, и теперь удивляешься, что я плохо отношусь к твоей работе? — По факту все мое внимание сфокусировано только на тебе. Ты хоть понимаешь, к чему я веду? Я пишу о тебе. Ты живешь в моей голове, и я тоже от этого не в восторге, ведь ты давно изменился, а я-то до сих пор скучаю по тебе прежнему. Йошинори тяжело вздохнул. Все труднее становилось смотреть в печальные глаза Асахи, в искренности которого не приходилось сомневаться, ибо он точно не в силах был придать голосу и лицу такой тоски. И уж тем более столько эмоций редко когда можно было от него дождаться. В итоге Йошинори вернулся на кровать, опустил голову и сказал: — Мы тянем друг друга вниз. Может, расставание… — Брось, — перебил Асахи, — я скорее умру, чем смогу отпустить тебя. Йошинори чересчур вымотали эти выяснения отношений, так что эмоции, прежде яркие, начали выцветать. Он прикрыл глаза, прислушался к своему дыханию, к ощущениям, только сейчас осознал, что головная боль все никак не проходит, уставшее тело требует отдыха, ну а в целом хочется спокойствия, ясности и света. Спустя пару секунд он услышал шаги Асахи, шорох ткани и почувствовал, как на его колени что-то опустилось. Распахнув глаза, увидел темную макушку Асахи с его волнистыми волосами, сидевшего у его ног. Ладонь невольно потянулась к ним, и Йошинори запустил в них пальцы. Стало все равно, что случится с ними обоими после. Главным было то, что он добился от Асахи хоть какого-то сочувствия. — Прости меня, — сказали они одновременно. Йошинори удивленно взглянул на Асахи, но тот не поднял головы и не посмотрел в ответ. Еще прошло несколько десятков секунд, прежде чем смущенный Йошинори прошептал: — Поднимайся, слышишь? Асахи послушался, сел рядом. Слез больше не было, но ощущение, будто изнутри раскорчевали и выдернули особо сильно вросший в землю сорняк, осталось. Они не разрывали зрительного контакта уже около десяти секунд, когда он сдавленно произнес: — Я не могу поверить в то, что мы так изуродовали наши отношения. — Все еще можно вернуть. — А ты готов? — Я бы хотел поставить условия… Но как можно любить друг друга на условиях, правда? И снова Йошинори не ожидал, что Асахи обнимет его. Эти простые, невинные объятия казались странными, непривычными, что-то из разряда экзотики, но воспоминания накатывали беспрерывно: вот они сидят в обнимку в зале для репетиций, через пару дней настанет дебют всей группы, поэтому усиленные тренировки идут полным ходом, но они слишком устали, хотя и были довольны результатами; вот они сидят в обнимку в саду родного дома Асахи после той самой ночи, встречают рассвет и думают, что ничто не сможет сломить те крепкие отношения, которые они построили; вот они сидят в обнимку пьяные, потому что группа наконец получила долгожданную и заслуженную награду и теперь они все вместе отмечают это значимое событие. И вот они сидят в обнимку после ссоры, которая, кажется, закончилась хорошо.