Стучит смерть – отпирай врата

– Готовился? – спрашивает Серый, опуская поднос на стол. И ведь прекрасно знает ответ, но не может отказать себе в удовольствии сказать: «Я же говорил!». К контрольной Олег, конечно, не готовился и до самого звонка просидел на последней парте, заполняя каракулями двойной листок из середины тетради. Серого от него отсадили. Всегда отсаживали, иначе тот решал и свой, и Олегов вариант. – А толку? Сережа пожимает плечами. В его рыжей голове не укладывается, что можно просто не понимать математику. И физику. И химию. Ему абстракции даются легко, а Олег хорош, только когда дело доходит до лабораторных. Отмеряет нужное количество ингредиентов, смешивает их, а Серый уже потом думает, как бы описать получившееся. – Видел, как вчера полыхало? – про свои оценки Олег разговаривать не хочет. Он не понимает, как Серый остается таким спокойным, когда по соседству с «Радугой» оцепили половину пустыря и целый поселок. Милицейских машин там сейчас больше, чем жителей – повезло тем, кто зимует в городе. Когда полыхает, небо становится то красным, то зеленым, как будто вплавляются друг в друга сигналы светофора, заполняют до краев пространство, видное в просветах облаков. Эти вспышки далеко, на много километров по вертикали, их и из космоса видно – прямо как северное сияние. Каждый раз, когда Олег про них слышит, ему становится беспокойно. Вот и сейчас кажется, что мир состоит из острых углов, и остальные между ними лавируют, а он снова и снова получает болезненные тычки под ребра. В раздевалке сцепляется с Сашкой, но тревожное, выворачивающее наизнанку чувство никуда не уходит, только нарастает, так что за обедом Олег гоняет по тарелке макароны, но есть не может – тошнит. – Видел, – отзывается Серый. – Уже и в новостях показали. – А ты откуда знаешь? – Иваныч курить выходил, телек оставил. Слышишь? До сих пор на весь этаж орет. Олег прислушивается. С первого этажа доносятся голоса. Не разобрать, то ли ток-шоу, то ли родители пришли за мелкими. Раз полыхало так близко, домашних без взрослых никто из здания не пустит. Всполохам уже пятнадцать лет, больше чем Олегу и Серому. Их замечают по всему миру, отслеживают и изучают, но официальных данных мало, а слухов много. Говорят, что некоторые люди попадают под воздействие всполохов и приобретают сверхъестественные способности, но кто эти люди? Кто-нибудь их видел? Малышам рассказывают страшилки про оборотней, вампиров и русалок, которые бродят в районах всполохов. Серый еще пять лет назад спорил, что говорить так некорректно, потому что фольклор – это одно, а трансформация организма под влиянием необъяснимых внешних факторов – это совсем другое. А Олег всегда отвечал, что нет никакой разницы в том, как называть человека, который постепенно теряет человеческий облик, и не может есть обычную еду, и боится света, и… – Ты читаешь слишком много фантастики, – говорит ему Серый. Они возвращаются к этому разговору снова и снова. Олег по-прежнему читает слишком много фантастики и не готовится к контрольным, а Сережа не может вечно подтягивать его по учебе. За растянувшимися на десятки метров ленточными ограждениями по-прежнему кто-то бродит, а воздух мерцает и мелко-мелко дрожит, как на июльской жаре. Бывает и так, что под воздействием всполохов люди начинают чувствовать, что происходит с их близкими – у кого шрамы появляются, кто-то ощущает вкусы или запахи, слышит мысли или звуки. – Какой силой ты хотел бы обладать? – спрашивает Олег. – У супергероев обычно нет выбора, – отвечает тогда Сережа. – А все же? – Хотел бы летать, наверное. Серый любит высоту, а Олег любит Серого радовать. Ему немедленно хочется сорваться, проверить все дома в районе – вдруг получится пробраться на крышу где-то еще. Во вчерашней суматохе они стащили ключи и выбрались на крышу «Радуги», смотрели за недостроенные высотки – туда, где разгорались всполохи. Небо над пустырем дрожало, как гладь воды в ветреный день, во дворах истошно орали сигнализации, и собаки заливались лаем. Все, кроме огненного танца на небе, казалось бесцветным, и Серый прижимался к нему, пытаясь согреться. На крыше было холодно даже летом. Ключи по-прежнему у Олега в кармане. Он ковыряет макароны в тарелке, еда не лезет в рот, разваренные рожки кажутся приторно сладкими, как будто он ест абрикосовый джем. Совсем скоро прозвенит звонок с большой перемены. Серый напротив него допивает чай. В руках у него бумажная крышечка от пластикового прямоугольника с джемом, он облизывает сначала ее, потом свои губы. А у Олега во рту тот же самый вкус, и он замирает с вилкой у рта, говорит: – Сделай так еще раз. – Что именно? – теряется он. – Оближи. Сережа послушно облизывает крышечку. Олег чувствует вкус джема на языке, переводит взгляд на Серого, выхватывает лишь отдельные детали – родинки и веснушки, заеды в уголках губ, неровно обрезанные ногти. То чувство, что царапало с самого утра, разливается по нутру липким страхом. – Серый, – голос его подводит, кажется слишком тонким к середине фразы. Так что Олег все-таки цепляет макаронину на вилку и, чтобы вкус был ярче, окунает ее в кетчуп. Кладет в рот и с усилием глотает, почти не жуя. И взгляд у Серого меняется. – Я ненавижу кетчуп, – говорит он. – Прости, – отвечает Олег. Серый в качестве суперсилы выбрал бы возможность летать, а вместо это чувствует вкус кетчупа, который Олег и ест-то только потому, что ничего другого нет. Серый улыбается ему так тепло, что Олег жар от его улыбки чувствует в груди – там, где находится сердце. Под столом они стукаются коленками. * До всполоха минут тридцать пешком в сторону Лисьего носа. Если бы не забор с колючей проволокой, они с Серым уже гуляли бы там, а так – остается только собирать информацию. Они словно играют в детективов, подслушивают взрослые разговоры, таскают газеты из киосков. Проходит месяц, и посторонних людей становится меньше, вокруг забора перестают круглосуточно дежурить патрули. За жилым корпусом детдома огромные лужи, и солнце почти не достает до земли, даже листья под ногами к ноябрю выцветают. Серый проводит эксперименты. Вытряхивает из кармана мелочь – опять шарил по чужим курткам, – покупает сладости, несколько пачек «Емели». Хрустит фольга, потом хрустят сухарики. – Какой вкус? – спрашивает Серый. – Так мы же вместе брали. – Мы несколько брали. Так какой? – Томатный. Олег отвечает и каждый раз боится ошибиться, как будто неправильный ответ разрушит волшебство. Томатный, банановый, нуга. Но Серый только кивает и улыбается ему. Олегу он кажется таким же ярким, как всполохи. Нет, еще ярче. Их новая суперсила требует координации действий. За завтраком Олег ест бутерброд с сыром, а Серый – овсяную кашу с сахаром. Вкусы смешиваются так, что обоих едва не выворачивает. В конце концов, Олег предлагает есть по очереди, кусает свой бутерброд, прожевывает и запивает чаем, а потом уже Серый проглатывает несколько ложек. Это странно и неудобно, но они находят ритм, а самое главное – они связаны общей тайной, одной на двоих. – Как думаешь, почему именно мы? – спрашивает Олег. Он привык, что у Серого находятся ответы на все вопросы. – Думаю, мы были слишком близко к всполоху. – Погоди, так там домов еще полно. И высоких тоже, мы даже не в самой высокой точке были. – Может, мы смотрели на него слишком долго? Знаешь, как на сварку запрещают смотреть, так и тут. Главное, что именно нам так повезло, а не кому-то другому. – Думаешь, повезло? Серый в этот момент собирает волосы в хвост. Олег протягивает ему резинку, и Серый кивает – то ли в качестве ответа на вопрос, то ли в знак благодарности. После школы они выбираются на пустырь. Забор теперь отсекает от него половину, но в самом начале – там, где высятся каркасы новостроек – еще можно гулять как раньше. Серый сидит на бетонных плитах, оставшихся от стройки, как на скале, и читает книжку – как только руки не мерзнут. Олег пытается приманить бродячую собаку, которая несколько дней как прибилась к бытовкам. Местные мужики ее подкармливают, и Олег теперь тоже. Вот, принес ей колбасу из столовки. У собаки крупная заостренная морда, покрытая жесткой рыжей шерстью. Она переступает с лапы на лапу, подходит к Олегу боком и почти касается носом его раскрытой ладони. А потом вдруг ведет ушами, делает шаг назад, и верхняя губа у нее приподнимается, зубы обнажаются в оскале. – Что ты… ну, – уговаривает ее Олег, а потом слышит рычание. Но хоть собака и щерит свою клыкастую пасть, раздается оно откуда-то из-за спины. И когда Олег оборачивается, перед ним стоит огромный мужик в зимней, перепачканной чем-то черным куртке. Олег вскакивает, вытягивается в полный рост перед ним, но достает только до груди. Огромный, кажущийся неповоротливым мужик подошел совсем неслышно. Вот и Серый, мирно листавший своего Хокинга, тоже не заметил, а сейчас резко поднимается. Книга падает на землю, но мужик не реагирует на звук, не двигается, только смотрит перед собой, то ли на Олега, то ли сквозь него. Лицо у него щербатое, заветренное, и вся нижняя половина скрыта под кудрявой бородой. Все детдомовские хотя бы раз по стройке шарились, а Олег так и вовсе всех местных знает, но его видит впервые. Мужик покачивается так, как будто собирается падать, и подается вперед. Олег делает шаг в сторону, а он все продолжает заваливаться, складывается пополам, оплывает, как свечной огарок, и замирает на четвереньках. Собака взвизгивает и кидается прочь к домам, а Олег все стоит. Он просто не понимает, что делать – бить, бежать…? Предложить помощь? Мужик трясется, странно выгибает руки, как будто пытается вспомнить, в какую сторону сгибаются локти, на сколько частей сгибаются пальцы. Он кидается вперед, к Олегу, пытаясь то ли прыгнуть, то ли вновь подняться на две ноги. В этот момент Серый подбегает к ним, лупит мужика по спине палкой. Плотная куртка, должно быть, смягчает удар, но его силы достаточно, чтобы сбить с толку. Олег отшатывается, будто палка и его задела. – Олег, блядь, не тупи! – Серый хватает его за руку, и они бегут прочь так быстро, как только могут. За клокотанием собственного сердца Олег не слышит других звуков, и от этого становится страшно – вдруг чужак бежит за ними и, когда до крыльца жилого корпуса останется несколько метров, выпрыгнет из-за припаркованных здесь машин. За ужином молчат. Олег пьет чай со вкусом запеканки, кусочки которой Серый гоняет по тарелке. Опять выковырял весь изюм, и Олег тянется к нему – все равно выбрасывать. Хочет доесть, а потом вспоминает, что Серый изюм не ест ни в каком виде. Значит, и Олегу теперь нельзя его. – Прости, – говорит Олег. И речь совсем не про изюм. – За что? – Тебе пришлось защищать меня. Драться – это одно. Дерутся они постоянно, в основном с домашними. Детдомовские давно свои, хоть и мудаки почти поголовно, особенно Сашка. А вот защищать – другое. Серый сегодня защитил Олега – они оба не знали, кто перед ними и насколько он опасен. – Пустяки, – говорит Серый. В столовке вечером темно, не все лампы работают, но растекшиеся по его щекам красные пятна хорошо видно, и он потом выпаливает: – Нет, знаешь, не пустяки. Я очень испугался. – Знаю, я тоже. Это же был не человек, да? – Я только со спины видел. А Олег видел глаза. Что-то было с этими глазами не так, как будто самые обычные, человеческие, они располагались на звериной морде, а обладатель морды все понимал, но разговаривал только на языке острых клыков и утробного рыка. – Я книгу там оставил. Сходишь со мной? Олег хотел бы никогда больше на пустырь не возвращаться, но Серый настроен идти за книгой. На улице уже и фонари зажглись, и небо потемнело настолько, что звезды несмело поблескивают высоко над прямоугольниками домов. У единственного въезда на пустырь – две машины с мигалками, толпа людей в форме. Темные фигуры с фонарями двигаются по пустырю, а вблизи жилых домов другие фигуры разговаривают с местными. Олег смотрит на Серого, а тот прижимает палец к губам. В тени трансформаторной будки их не видно, зато чужие слова слышны отчетливо. Туда побежал, страшный, на человека не похож. По всему выходило, что с пустыря выбежал человек, двигавшийся то на двух, то на четырех конечностях, никто его здесь раньше не видел, не мог сказать, кто он и откуда пришел. – Вот кого называют оборотнями, да? – спрашивает Серый. После отбоя он обычно с головой залезает под одеяло и читает с фонариком, но библиотечная книжка осталась на пустыре, в комьях грязи и жухлой травы, за нее завтра объясняться с Ириной Анатольевной. – Наверное, – говорит Олег тихо. – Его обязательно поймают. – А если он не хочет? Если он все понимает и не хочет, чтобы его ловили? Я как раз читал про Больцмановский мозг. Про сознание, которое возникает не в ходе эволюции, а в ходе случайного стечения обстоятельств. И хоть вероятность очень мала… что, если перед нами что-то подобное? – А что, если нет? Предлагаешь так его и оставить? Пусть бегает, людей жрет? – А с чего ты взял, что он людей жрет? – Думаешь, он мне в шахматы хотел предложить сыграть? Серый, да ты сам его палкой огрел, чего начинаешь? Тут все просто – либо мы его, либо он нас. – Я, – шепчет Серый, – вообще не думаю, что хоть где-то может быть так просто. Он переворачивается на другой бок – так, чтобы Олега не видеть. Лунный свет падает на простынь в мелкий цветочек, и каждое соцветие напоминает звезду. Их на небе столько нет, сколько на этом постельном белье, но Олег не успевает подумать об этом, потому что Серый вновь поворачивается к нему. Высовывается из-под одеяла его тонкая рука, а на ней тоже узор – россыпи веснушек, как коричная посыпка. Он оттопыривает мизинец, и Олег цепляется за него своим. Ни один в мире спор не стоит того, чтобы спать, повернувшись друг к другу спинами. Они засыпают так, свесив руки с коек, а Олег думает об оборотне. Был ли он человеком, попавшим под всполох, или не существовал до всполоха вовсе? Хотел ли сожрать кого-то из них, или просто пытался понять, что он такое? Смотрел в других людей, как в зеркало? Олег загадывает, чтобы мир снова стал простым и понятным, никаких всполохов в их стороне, но утром просыпается со вкусом мятной пасты во рту. Серого на соседней кровати уже нет, по четвергам он встает раньше, уходит на факультатив по информатике. * К выпускному классу все крыши на пути от школы до детдома изучены. Дорога занимает двадцать минут пешком, но это время для них растягивается на несколько часов. Они привычно сворачивают в один из открытых подъездов, по лестнице забираются на чердак и придвигают к двери ящик со строительным мусором. Так не откроется, не выдаст. В прямоугольнике окна – ровные ряды крыш, замершие портовые краны, заводские трубы. Пешеходные улицы отсюда не видны, и город кажется пустым, как будто мир за пределами чердака давно мертв, а они – последние выжившие. Они впервые поцеловались, когда им было по тринадцать. Это казалось логичным продолжением всего, что они перепробовали за три недели после всполоха. Шоколад, сухарики, мел, песок, мыло, хлеб, солянка, бумага. Серый грыз ногти, а Олег это чувствовал и смотрел на свои пальцы так, как будто у ногтей должен был появиться неровный костяной край, а вокруг них – мелкие ранки от скусанных заусенцев. Серый полез к нему, а Олег не понял, что он собирается сделать, и просто позволил себя целовать. Чужой язык был мокрым, а рот – теплым. Когда они оставались вдвоем, Олегу казалось, что вокруг никого больше нет и уже не будет. Всегда вспоминалось, как они оба заболели ветрянкой и жили в отдельной палате, перемазанные зеленкой с ног до головы. Той весной никто больше не заболел – ни дети, ни взрослые, – а осенью у них появился другой, вызванный всполохом секрет. Тогда температурило, и было жарко как сейчас, когда Олег целует Сережину шею. Серый отворачивается от него, оттягивает воротник толстовки, оголяет кожу. Олегу в рот попадают его волосы, и он пропускает их сквозь пальцы, чуть тянет. – Посмотри на меня, пожалуйста, – просит Олег. В такой темноте веснушки на Сережиных щеках почти не различимы, блеклы. – Что такое? — Серый не понимает, почему они не придерживаются привычного сценария, в котором губы Олега оказываются на его шее, а руки бродят под футболкой. Им через полгода заканчивать школу. Серый уже знает, что поедет в Москву, а Олег говорит себе, что за оставшиеся месяцы точно сможет решить, куда себя приткнуть. Он все пытается понять, в чем смысл их связи с Серым, есть ли он вообще. Серого больше обижает, что всполохи появились не так давно, и в классическом искусстве ничего подобного нет. Разве что катастрофы – всемирный потоп, извержение Везувия. Кажется, Серый как-то рассказывал, что Эдгар Дега оставлял на загрунтованной поверхности холста прорехи между мазками. Именно из-за этих прорех казалось, что его картины светились. Что, если с небом так же, и все дело в прорехах? И что-то приходит из них, как тогда на пустыре? У Олега слишком много вопросов к миру, и ответить на них не может даже человек, с которым его связывает то ли судьба, то ли не открытые еще законы физики. Он тоскует по времени, когда они выбирали друг друга просто потому, что им было интересно вместе и плохо врозь. Он целует Серого в губы, не в шею. * Олег знает, какие всполохи вблизи. Пахнет резиной, и воздух подрагивает так, как будто в его невидимой глубине стучит сердце, а потом небо озаряет первая вспышка. То же чувство, что и в метро, когда на открытой платформе делаешь шаг за линию, заглядываешь в тоннель и видишь приближающийся поезд. Но всполохи в Москве слабые, лишь бледные отголоски. Здесь из-за огней небо кажется не синим, а коричневым, и посторонние цвета лишены тех полутонов, от которых они с Серым не могли отвести взгляд много лет назад. Они теперь живут на два общежития, город за окном – огромный и неприветливый. В декабре темнеет так рано, что они почти не видят солнца, только фонари–фонари–фонари, фонари и их отражения в лужах, витрины и светодиодные ленты, скрученные в цифры наступающего года. Поезда не идут дальше Войковской, опять оцепление. Кордоны, как в «Сталкере» – Олег играет иногда с Сережиного ноутбука, купленного после бесконечных подработок. Только в качестве зоны отчуждения – целый мир. Небо полыхает все чаще, и все больше становится людей, с которыми что-то не так. По второму рассказывают, как расселяют новостройки в затронутых всполохами районах, но Олег знает точно, что из них потом делают апарты. Правила проживания становятся другими, и жильцы надолго не задерживаются, как под хребтом ЗСД на Канонерском. Серый перечитывает свой конспект. Сидит за столом, под самой лампой, и длинные волосы почти полностью закрывают лицо. Костик, его сосед, отвернулся к стене и спит. Они, привыкшие к отсутствию личного пространства, не мешают ему, он – им. Выпавший снег к середине декабря тает, и батареи давно горячие, но здание не прогревается, так и стоит стылое, серое. У Олега завтра три пары, а потом смена – подрабатывает официантом, копит то ли себе на теплую куртку, то ли Серому на то, что он захочет. Скажет, не надо, что ты, но Олег привык быть нужным. У Серого за спиной к обоям приколоты открытки из набора «Сокровища мировых музеев», их тоже Олег покупал. Серый еще из Питера их привез и повесил в первый же день после заселения. Олег смотрит на эти открытки и не может поверить, что у них была и будет еще другая жизнь, за пределами светового пятна от настольной лампы, прямоугольника комнаты, карты московского метро. У Олега как будто бы не выходит соединить два мира — тот, где они с Серым собираются снимать вместе квартиру, ловят дешевые билеты в кино, опаздывают на пары, и тот, где небо вспыхивает и гаснет, и вампиры на ВДНХ опять нападают на людей. Взрослым Олег себя не чувствует, особенным – тоже. Серый откладывает конспект. – Пойдем покурим. На общем балконе Олег плотнее запахивает куртку, достает свою пачку и предлагает Серому. – Давай без вишневых сегодня. Сигареты две, а вкус один. Серый облокачивается о перила так, чтобы стоять к Олегу лицом. – Ты мне утром что-то рассказать хотел. – Хотел, – соглашается Олег. – И? – Сереж, я забираю документы. – Ты не можешь, – немедленно говорит Серый. Но фокус в том, что Олег как раз может, просто в Сережиной голове такого варианта развития событий не было. – Тебя же заберут… – Я знаю. Он не решается сказать, что думает – это к лучшему. Какая разница, быть здесь или быть там, если небо горит, а в городах формируются добровольческие дружины, и люди каждый день сталкиваются с монстрами? В интернете все чаще говорят о тех, кого всполохи превращают в чудовищ, и все реже – о тех, кого они просто привязывают друг к другу. – Как думаешь, почему это с нами случилось? Это. Олег говорит так, как будто их связь, став неназываемой, истончится и рано или поздно перестанет существовать. Серый так же говорит про армию. Не называй вещи своими именами, и они пропадут. Так прогоняли прожорливого монстра в одном из рассказов Шекли – прятали голову под одеяло. Олег по-прежнему читает много фантастики. – Да потому что! Ты же не спрашиваешь у людей с онкологией, почему они заболели. * Серый присылает Олегу книги, но никогда не спрашивает, прочитал ли он их. Пока Олег в России, приезжает к нему несколько раз, и каждый раз жалуется на вкус Олеговой еды. Он к этому моменту переезжает в съемную квартиру, чаще готовит сам и получается отвратно – Олег это чувствует тоже, но молчит. – Ты же останешься? – спрашивает Серый, когда Олег возвращается через год. Заглядывает глаза, проводит ногтями по бритой голове. На то, что Олегу больше не взъерошить волосы, он тоже жалуется. * Ответ один и тот же куда бы Олег ни возвращался. Он приезжает к Сереже в хрущевку на Профсоюзной и в панельку на Парнасе, потом уже – в Башню на Беговой. И если ответ всегда отрицательный, то дело не в месте, а в человеке, к которому он возвращается. На конференции Юля Пчелкина забирает микрофон у Сережиной ассистентки. – Что вас связывает с Олегом Волковым? Сережа никогда не ставит журналистам условия, пусть спрашивают что хотят, а с последствиями разберется PR-отдел. Он и сейчас об этом не жалеет, просто не знает, как ответить, и чувствует, что лицо вспыхивает. Надеется, что из-за софитов незаметно. – Я считаю, что тратить время пресс-конференции на обсуждение моей личной жизни неуместно. Мы собрались здесь, чтобы обсудить обновление «Вместе». Вечером с незнакомого номера приходит сообщение: «Побеседуем? У меня есть достоверные сведения об Олеге Волкове. Я знаю, что он ваш друг, и что эта информация может быть вам интересна». К этому моменту Сережа знает о Юле все – независимые расследования, борьба за права людей, попавших под всполохи, парень-оборотень. Он не хочет, чтобы она тратила его время ни на конференции, ни после, не хочет беседовать, не хочет знать. – Какую марку корма предпочитает Игорь? – пишет ей Сережа. – Сергей Викторович, в эту игру могут играть двое, – к сообщению она прикрепляет видео «Отряды мертвецов: что мы о них знаем». Доступ по ссылке. Сорок минут она рассказывает об отрядах, которые обезвреживают обезумевших от всполохов людей, называет их Отрядами мертвецов – наверное, это принесет просмотры от аудитории, любящей кинокомиксы. Юля задается вопросами, почему одних монстров можно интегрировать в общество, а других нельзя, и почему двенадцать процентов акций крупнейшей российской соцсети «Вместе» принадлежат наемнику одного из отрядов? Ровно через сорок минут Юля пишет: – Как вам? Я могла бы слегка изменить посыл ролика, если бы вы дали мне эксклюзивное интервью. Сережа, смотревший видео на полуторной скорости, к этому моменту уже пересматривает его. Документальные кадры чудовищные, и любые слова на их фоне не значат ничего. – Юля, думаю, ваши зрители будут в восторге. – Это черновой вариант, так что у вас есть время до воскресенья, я долго монтирую :) Если бы он давал эксклюзивное – и обязательно честное – интервью, он бы сказал, что и сам не понимает, что связывает его с Олегом Волковым. Знаете, Юля, это вопрос не столько моего прошлого, сколько физики, химии, биологии, а заодно философии и десятка других научных дисциплин. Я дружу с Олегом с восьми лет, с тринадцати – чувствую то, что попадает ему в рот. Я знаю, что он жив только потому, что за много километров ощущаю на языке вкус армейского сухпайка, подгоревшего, не всегда свежего мяса и незнакомых мне специй. Я не разговаривал с ним два года, но я по-прежнему ем то, что он любит – лазанью со шпинатом и смешные мятные карамельки, такие еще в самолетах дают. Я не люблю ни лазанью, ни карамельки, но мне хочется думать, что они по-прежнему ему нравятся. А мне нравится знать, что он жив. Вот что меня связывает с Олегом Волковым, Юля. Пожалуйста, пришлите финальный текст интервью моей ассистентке. Но к тому моменту, как она предлагает Сереже интервью, он уже два дня не чувствует во рту ничего, кроме того, что ест сам. Иногда он так много работает, что едва замечает вкус еды – и своей, и Олеговой. Когда на носу крупное обновление, Сережа часто пропускает приемы пищи, не помнит, чем завтракал или обедал. Если в календаре не стоят важные созвоны и встречи, он и время суток может перепутать. В этот раз так же, и Сережа не сразу замечает, что вкус чужой еды так и не приходит. Так что когда вечером воскресенья Юлино видео выходит и PR-отдел готовится сожрать ее с потрохами, внутри Сережи пусто и гулко. У него на языке теперь только сладковатый привкус от феназепама, который он глотает, чтобы сердце замедлило бег и дало ему вздохнуть. И десны кровят тоже. Он подходит к зеркалу и оттягивает губы, пытаясь найти ранки. Не находит, но ночью с понедельника на вторник ему снится, как все его зубы выпадают, а Юля Пчелкина рассказывает об этом на стриме. * А ночью с пятницы на субботу Марго неожиданно говорит: – Сергей, к вам посетитель. В Башню постоянно пытается кто-то попасть, и чаще всего ресепшн решает такие вопросы без Сережи. Он выводит на экран изображение с камер на первом этаже, и перед ним – фигура, кажущаяся серой и выцветшей, даже на цветном изображении. Она поворачивается, смотрит прямо на Сережу и улыбается. И глаза тоже кажутся выцветшими, прозрачными, но их цвет Сережа помнит и любит так сильно, что они кажутся яркими. – Пропустите его, – говорит Сережа и наблюдает, как фигура, миновав холл, замирает у лифта и делает шаг в распахнувшиеся двери. Зачем он вообще спрашивает, может ли зайти? Разве не знает, что Сережа никогда его не прогонит? Сережа точно знает, сколько времени занимает подъем на лифте, и распахивает дверь прежде, чем Олег нажимает на кнопку звонка. Они замирают, разделенные порогом, и чем-то, что Сережа уже чувствует, но еще не может объяснить. Как будто за время, которое они провели порознь, Олег пережил столько, что Сереже теперь нужно знакомиться с ним заново. А как знакомиться заново с тем, с кем дружишь с восьми? – Сережа, – голос не изменился, но Сережа так отвык от него, что сейчас ему кажется, будто он слышит запись. – Впусти меня, пожалуйста. Сережа отходит назад. Свет из коридора за Олеговой спиной прямоугольником ложится на темный пол прихожей. Из света Сережа шагает во тьму, а Олег не двигается с места. – Я не смогу зайти, если ты не пригласишь меня. И тогда Сережа вспоминает вкус крови. И как светил фонариком телефона в темноту рта и сплевывал, а слюна всегда была прозрачной, хоть вкус крови казался все более осязаемым и нарастал так, что Сереже чувствовал его во всем, что ел и пил. Он снова шагает в прямоугольник света и протягивает к Олегу руку, гладит его по щеке. Она холодная. Олег почему-то гладко выбрит, а Сережа его таким не видел очень давно. Он думает, насколько он вообще может доверять своим воспоминаниям, насколько честно прикладывать их к человеку, который стоит перед ним. Можно ли вообще назвать его человеком? Сережа проводит по его губам и слегка надавливает, приоткрывая рот. Он видит клыки – они чуть выступают вперед, и Сережа дотрагивается подушечкой пальцев до острых кончиков. Его ладонь соскальзывает вниз, замирает в миллиметре от Олеговой ладони, а потом Сережа переплетает их пальцы и тащит Олега через порог – через прямоугольник света в темноту прихожей. – Ты вернулся, – шепчет Сережа. Небо в панорамном огне сзади переливается, как жук-бронзовка, и Сережа снова чувствует вкус крови – на этот раз своей.