Ты — моё последнее желание

***

      Первое, что Чимин осознаёт, приходя в себя окончательно — не холод и не боль, а странное тянущее чувство усталости, будто она поселилась в нём задолго до этого дня и теперь просто вышла на поверхность. Срок беременности уже большой — почти семь с половиной месяцев, и тело реагирует на всё острее, чем раньше. Оно кажется тяжёлым, непослушным, будто на каждое движение нужно сначала уговорить, а потом выполнить через большое усилие, словно организм омеги сейчас живёт по своим более осторожным законам, оберегая то, что Чимин вынашивает внутри.       Мысли путаются, в принципе, как и последние три дня, и омеге требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где он находится и почему вокруг так тихо. Какое-то время он лежит неподвижно, глядя в одну точку на потолке, и пытается дышать ровно, так, как учил Чонгук. Глубокий вдох, медленный выдох. Снова вдох. Сердце всё равно бьётся слишком быстро, будто ощущает опасность даже тогда, когда разум старается убедить его в обратном, а феромоны тревоги, густые и горькие, будто застряли в груди, не находя выхода.       Омега опять думает о ребёнке. О том, что он уже достаточно большой, чтобы чувствовать его тревогу, реагировать на неё короткими и беспокойными толчками, что он, в принципе, и делает намного чаще, чем раньше. Чимин осторожно кладёт ладонь на живот, ощущая слабое движение изнутри, и это простое живое напоминание удерживает его от паники сильнее любых слов.       — Тише, маленькая. Тише, моя хорошая. Папа с тобой и не даст тебя в обиду, — шепчет омега, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы справимся, потерпи немножко. Твой отец нас обязательно найдёт.       Мысль о Чонгуке приходит следом, и на глаза невольно накатываются слёзы. Чимин словно теряет силы без запаха своего альфы, без его присутствия рядом и его тёплых рук. Он задумывается о том, как его муж наверняка не находит себе места, как переживает каждую минуту, стараясь изо всех сил его найти. Эта мысль отзывается в груди болезненным уколом. Не взирая на своё незавидное положение, омега больше беспокоится не за себя, а за своего истинного. За то, что стресс может снова ударить по здоровью, спровоцировать обострение, вернуть всё то, от чего они так долго и тяжело уходили.       Ладонь всё ещё лежит на животе, будто защищая своё дитя от внешнего мира. Омега слишком хорошо знает Чонгука: альфа будет грешить на себя за всё происходящее, хотя его вины в этом нет.       — Пожалуйста… — почти беззвучно срывается с губ. — Только не сломайся. Мы без тебя не выживем… — на этих словах становится ещё тоскливее, и Чимин вытирает слезы, программируя себя не на эмоции, а на действия, потому что инстинкт выживания у омеги сейчас обострён до предела.       Где-то за стеной раздаётся звук, едва слышный, но для Чимина уже обыденный. Осторожные, негромкие, но уверенные шаги Гихёна и Лисы, которые до сих пор уверены, что остались инкогнито. Омега мгновенно замирает, позволяя телу расслабиться, дыханию стать ровным и поверхностным, как у спящего, глуша собственный запах, инстинктивно сводя его к минимуму. Он уже понял, что так безопаснее. Лучше не привлекать лишнего внимания и быть тем, на кого не смотрят лишний раз.       Дверь неспешно открывается, и в комнату вместе с холодом проникают чужие запахи — резкие, неприятные, лишённые всякого тепла, и они почти сразу тонут в густом и плотном аромате омеги. Чимин не открывает глаз, даже когда слышит, как на стол ставят еду, как тихо звякает цепь, когда её проверяют.       — Спит, — говорит Гихён негромко.       Лиса морщится, делая шаг вглубь комнаты, и раздражённо втягивает воздух.       — Фу… — выплёвывает она, понижая голос. — Здесь так сильно воняет жасмином, — Лиса делает ещё один вдох и морщится сильнее. — И не только им… — добавляет с неприятным удивлением. — Этот запах другой. Сладкий какой-то… молочный. Бесит.       Чимин внутренне сжимается, но не шевелится. Он знает этот запах. Тёплый, мягкий, почти сливочный, с едва уловимой нотой мёда и чего-то очень чистого. Запах его малышки. Запах новой жизни, который он сам начал чувствовать совсем недавно, но который теперь, видимо, стал заметен и для других омег.       — Беременность, — отмахивается Гихён. — Чего ты хотела. Пусть хоть весь дом провоняет, главное, чтобы дожил до передачи.       — Всё равно мерзко, — фыркает девушка. — Омеги в таком состоянии всегда пахнут слишком… навязчиво.       — Ты забыла, что тоже омега? — с сарказмом в голосе хмыкает альфа.       — Ой… Ладно. Осталось всего несколько часов, и мы будем богаты! — с восторгом отвечает Лиса. — Нам сейчас главное, чтобы он дожил до передачи, а там видно будет.       Эти слова проходят по сознанию холодной полосой, но омега не позволяет себе не дрогнуть, не выдать реакции. Он держится за одну мысль — остаться живым. Ради ребёнка и своего любимого альфы, чей запах сейчас ощущается лишь в памяти.       Когда шаги удаляются и дверь снова закрывается, Чимин остаётся лежать ещё некоторое время, прислушиваясь к тишине. Лишь убедившись, что он снова один, медленно открывает глаза и с трудом приподнимается, опираясь рукой на матрас. В животе ощущается очередное движение, чуть сильнее, чем раньше, и омега невольно выдыхает, проводя ладонью по округлой коже.       — Я здесь, — тихо, почти шёпотом. — Я с тобой, моя малышка.       Еда стоит на столе. Он знает, что должен поесть, даже если не хочется и кусок в горло не лезет. Сейчас его тело работает не только на него. Поэтому он поднимается и медленно жуёт, запивая чаем из термоса, стараясь не думать о том, сколько времени прошло и сколько ещё предстоит выдержать, вынуждая себя поддерживать силы ради ребёнка.       Когда с этим покончено, Чимин осторожно сползает с кровати. Цепь тихо звякает, напоминая о себе, но он почти не обращает на это внимания. Омега снова опускается на пол и внимательно осматривает металлический браслет, проводя пальцами по холодной поверхности, изучая замок. Он проверяет крепление, словно за ночь что-то могло измениться, подчиняясь упорному, почти звериному желанию вырваться на свободу.       — Нам нужно выбираться отсюда, — и тянет цепь.       Омега уже осматривал её десятки раз. Изучал замок, проверял металл на прочность, дёргал, пробовал расшатать крепление, но сейчас его внимание цепляется не за сам браслет, а за кольцо, вмурованное в пол. Оно выглядит грубо закреплённым, будто его вбили наспех, не заботясь о том, что дом уже старый, а бетон под слоем досок может быть рыхлым от времени и сырости.       — А может… — мысль возникает неожиданно, но от неё внутри появляется надежда.       Он медленно поднимается, придерживаясь за кровать, и подходит к столу. Среди одноразовой посуды лежит пластиковая ложка, но под ней он замечает другую — металлическую, потемневшую, явно оставленную кем-то по неосторожности. Возможно, её просто забыли или не сочли опасной. Чимин сжимает метал пальцами, ощущая его холод. Он опускается на пол рядом с кольцом и, стараясь не шуметь, начинает осторожно ковырять. Поддевает край крепления, проверяя, насколько глубоко оно ушло в пол. Ложка гнётся, скользит, но омега не останавливается. Меняет угол, снова нажимает, вкладывая в движение весь остаток сил, несмотря на боль в пояснице и неприятное тянущее ощущение внизу живота, подавляя страх, чтобы не навредить ребёнку.       — Потерпи ещё немного… — шепчет он, не зная, к кому обращается больше: к себе или к малышке.       Металл скрипит. Сначала едва слышно, потом чуть громче. Чимин замирает, прислушивается, сердце колотится так, что, кажется, его услышат за стенами дома. Но вокруг тишина и не слышно ни единого постороннего звука, поэтому омега продолжает. Снова и снова, меняя угол, чувствуя, как пальцы начинают неметь, а ладони скользят от пота. В какой-то момент ложка окончательно гнётся, почти ломается, но именно тогда раздаётся громкий, но отчетливый треск. Пол под кольцом чуть поддаётся, и Чимин замирает, не веря собственным ощущениям, а потом, собрав последние силы, резко тянет.       Крепление вырывается с хрустом, оставляя в полу рваное отверстие и крошки бетона. Цепь дёргается и падает на бок, звеня слишком громко. Омега смотрит на освобождённую ногу несколько секунд, словно не веря своему счастью. Тело накрывает волна адреналина, смешанная с болью и страхом, но времени радоваться нет.       Чимин хватает плед, наспех кутаясь в него, и, прихрамывая, направляется к двери. Он замирает у порога, прислушивается, втягивая носом холодный воздух, как волк, пытаясь уловить чужие запахи и понять, безопасно ли выходить. За дверью тихо: ни шагов, ни голосов.       Омега осторожно открывает дверь и выходит наружу, останавливаясь на крыльце. Перед ним темнеет лес, холодный и чужой, но сейчас эти пугающие деревья — его единственный шанс. Он делает глубокий вдох, прижимая ладонь к животу, и тихо шепчет:       — Держись, моя малышка… Мы выберемся, — и делает первый шаг в темноту.

***

      Место, которое выбрали похитители для передачи, выглядит именно так, как Чонгук и ожидал: заброшенный склад на окраине промзоны, потемневший от времени бетон, облупившиеся стены и ржавые ворота, которые давно не видели ни охраны, ни рабочих. Снег здесь лежит неровными островками вперемешку с грязью и следами старых шин, а воздух кажется тяжёлым и влажным, пропитанным сыростью и выхлопными газами. Этот запах неприятно режет обоняние альфы, вступая в грубый контраст с тем ароматом, который должен был быть рядом с ним сейчас — мягким, омежьим. От этого несоответствия внутри поднимается глухое раздражение, и Чонгуку физически становится некомфортно.       Альфа не заезжает на территорию склада полностью: он останавливает машину у въезда, там, где асфальт давно растрескался, а редкие фонари дают больше тени, чем света. Двигатель глохнет, и тишина тут же становится жуткой.       Чон выходит из машины и открывает багажник. Большие сумки выглядят чужеродно на фоне грязного снега и ржавого металла. Запах денег, бумаги и чужих рук смешивается с его собственным феромоном: густым и тяжёлым. Альфа берёт одну из сумок, затем вторую, не торопясь, будто каждое движение заранее продумано. Он оглядывается вокруг, стараясь не выглядеть осторожным — Чонгук должен казаться предсказуемым, сломанным и загнанным.       Именно таким его хотят видеть.       Немного пройдя вперёд, Чонгук даёт разрешение холодному воздуху коснуться лица и на секунду прикрывает глаза. Внутренний волк требует лишь одного — найти, вернуть и защитить свою пару. Всё остальное для зверя вторично.       — Что дальше? — произносит он вслух, негромко, но достаточно отчётливо, чтобы звук растворился в пустом пространстве склада, но ответа нет.       Проходит минута. Потом ещё одна. Холод постепенно пробирается под пальто, но Чонгук не двигается. С усилием удерживает своё состояние под контролем, напоминая себе, что сейчас он должен быть не охотником, а приманкой, пока где-то впереди, за складскими воротами, ощущается чужое присутствие, как где-то поблизости за ним наблюдают. Не глазами — выжиданием.       Альфа чувствует его не слухом и не зрением, а обонянием — резкая, искажённая нота, в которой угадывается родственная близость, смешанная с завистью и злостью. Этот запах неприятно знаком, словно кривое отражение собственного. От этого по позвоночнику проходит холод, но в кармане, наконец, вибрирует телефон, резко переключая внимание.

      Незнакомый номер

Оставь сумки у ворот. Садись в машину и уезжай. Не оборачивайся.

      Чонгук ещё раз перечитывает сообщение, чтобы сделать всё так, как велели. Внутренний зверь рычит, требуя остаться, проверить, убедиться, что Чимин жив, но альфа давит это ощущение, оставляя только холодную концентрацию. Медленно подходит к воротам склада и ставит сумки на землю. Снег тут же оседает на ткань, делая их менее незаметными.       Сделав шаг назад, а потом ещё один, альфа не спешит, не суетится, словно каждое движение заранее вписано в сценарий, который ему навязали. Разворачивается медленно, позволяя холоду окончательно пробраться под пальто, и идёт к машине, не оглядываясь, как и было велено главным по операции. Садится за руль, заводит двигатель и выезжает с территории склада, не ускоряясь, не меняя ритма, будто действительно оставляет за спиной всё, ради чего приехал. Но даже когда машина скрывается за поворотом, ощущение чужого присутствия не исчезает. Мысли превращаются в молитву о том, чтобы всё прошло успешно.       Проходит несколько минут. Тишина вокруг склада становится почти оглушающей. Ветер поднимает мелкий снег, гоняя его по бетону, и только тогда из-за ворот осторожно показывается силуэт человека. Сначала один, а за ним второй. Судя по фигурам, это мужчина и женщина, что двигаются медленно, выжидающе, словно хотят убедиться, что Чонгук действительно уехал.       Гихён идёт первым, кутаясь в куртку, и нервно оглядывается по сторонам. Его собственный запах сейчас резкий, рваный, пропитанный нетерпением и злостью. Он делает несколько шагов к сумкам и останавливается, всматриваясь в них, будто проверяя, не подстава ли это.       — Давай, — бросает он через плечо. — Быстро! — на что Лиса подходит ближе и, как истинная омега, двигается более осторожнее, постоянно оглядываясь, будто инстинктивно чувствуя, что что-то не так.       Она присаживается на корточки прямо перед сумками, тянется к молнии на одной из них и не сразу понимает, откуда в тишину врываются резкие звуки. Глупая наивность, что такие штуки можно провернуть вдвоём, не попавшись. Сказать, что эта омега глупа — было бы вероломством. Но, видимо, зависть чужому счастью и жажда легкой наживы затмила здравый смысл, раз она, будучи хитрой особой, не подумала о рисках связываться с весьма авторитетным альфой, да ещё и отцом семейства, доведенным до отчаяния. Ладно Гихён, этот избалованный альфа, неприспособленный к жизни, но она?       — Полиция. Не двигаться, — раздаётся эхом по всей территории. Со всех сторон гремит сирена полицейских машин, и пару окружает отряд спецназа. Они бегут, но не суетятся, двигаются слаженно и быстро, перекрывая возможные пути отхода.       Гихён инстинктивно делает шаг назад, разворачивается, но упирается в холодный металл. Руки тянутся к карману, но его движение перехватывают крепкие альфы, прежде чем он успевает что-либо сделать. В следующее мгновение его жестко прижимают к земле, фиксируя руки за спиной. Он кричит, пытается вырваться, но силы явно неравны.       — Это ошибка! — срывается с его губ. — Вы не имеете права!       Лиса вскрикивает, отшатываясь от сумок. Она пытается отступить, но почти сразу оказывается окружённой. Её не кладут на пол, а просто разворачивают, надевая наручники, и она замирает, тяжело дыша, словно только сейчас до конца осознаёт, что произошло.       Нетронутые сумки остаются стоять на снегу, пока один из сотрудников не присаживается рядом, аккуратно фиксируя на камеру содержимое. Другой говорит в рацию, передавая короткие сухие фразы, и всё это происходит слишком спокойно, слишком выверенно, чтобы быть случайностью.       Гихён, прижатый лицом к холодному полу, замирает. Его дыхание сбивается, запах становится резким, выдавая уже не тревогу, а панику. Хотя и не сразу, но он достаточно ясно понимает: их не просто вычислили. Их ждали.       Где-то далеко за пределами промзоны Чонгук замедляет машину и впервые за долгое время позволяет себе выдохнуть. Напряжение внутри не исчезает, оно просто становится другим, потому то первый этап закончен, но остался не менее важный — найти и освободить Чимина. Но теперь у него есть то, чего не было раньше. Реальный шанс и надежда, что омега с ребенком целы и невредимы.

***

      Допросные находятся на одном этаже, разделённые длинным, плохо освещённым коридором. Серый кафель, тусклый свет ламп, запах дезинфекции, смешанный с холодным металлом и раздражающей ноздри плесени, словно сами стены впитали слишком много чужих признаний и лжи. Здесь всегда одинаково тихо, даже когда внутри ломаются жизни.       Гихёна с застегнутыми на запястьях наручниками заводят в одну из допросных и усаживают за стол. Он кривится, кивает предоставленному адвокату, после чего тот просит полицейских всё-таки снять «браслеты». Альфа и его защитник дожидаются прихода следователя, что закрывает за собой дверь, а остальные офицеры расходятся по углам комнаты. Здесь минимум мебели: металлический стол, всего три стула и камера под потолком.       От угнетающей обстановки, а также ощущения пустоты и давления становится холодно. Больше не физически, а морально. Гихён сидит, сцепив руки перед собой. Его подбородок чуть приподнят в попытке продемонстрировать ложное спокойствие и возмущенность. Но запах альфы всё-таки выдаёт его с потрохами, становясь более резким, с нотками страха, который он отчаянно пытается скрыть. В его взгляде мелькает что-то похожее на злость, которая быстро тонет в растерянности. Он продолжает сидеть, сцепив пальцы перед собой так крепко, что белеют костяшки.       Его не спрашивают, был ли он на складе — этот вопрос не имеет смысла. Альфа не просто был там — его задержали рядом с сумками, зафиксировали на камерах, взяли под руки ещё до того, как он успел выдохнуть. Сейчас речь идёт не о фактах, а о последствиях.       Следователь кладёт перед собой папку, но не открывает её сразу, будто даёт Гихёну последний шанс заговорить первым.       — Вы были задержаны на месте передачи выкупа, — произносит он спокойно. — При вас находилась ваша супруга. Деньги нетронуты. Попытка скрыться также зафиксирована, и оспаривать это бессмысленно, — делает короткую паузу, позволяя словам осесть в голове подозреваемого. — Поэтому перейдём сразу к главному, — продолжает, поднимая взгляд. — Где сейчас находится Пак Чимин?       Гихён дёргает уголком рта, будто хочет усмехнуться, но запах выдаёт его мгновенно — тревожный, резкий, лишённый прежней самоуверенности.       — Я не обязан отвечать, — бросает, откидываясь на спинку стула и переводя взгляд на сидящего рядом адвоката, что роется в своих бумагах.       — Разумеется, — кивает следователь. — Думаю, ваш адвокат обязательно объяснит, что отказ от сотрудничества в данном случае будет расценён как отягчающее обстоятельство.       — Я могу поговорить со своим клиентом наедине? — подаёт голос мужчина средних лет.       — На данный момент нет. У нас нет времени, потому что речь идёт о похищении беременного омеги, который может находиться в опасности, — последняя фраза звучит негромко, но отчётливо, и Гихён на секунду напрягается сильнее, чем раньше. — Беременность подтверждена медицинскими документами, — продолжает следователь, листая папку. — Срок: семь с половиной месяцев. Состояние здоровья:под наблюдением. Любое промедление может быть расценено как прямая угроза жизни даже не одного, а двух человек.       Он закрывает папку и смотрит прямо на Гихёна.       — Где вы удерживаете омегу? — говорит сухо, но младший Чон молчит. Не потому, что ему нечего сказать, а потому, что он упрямо цепляется за последнюю иллюзию контроля, будто это молчание способно выиграть ему время.       Следователь медленно выдыхает и подаётся вперёд, на этот раз уже не скрывая напряжения. Теряется прежняя отстранённая холодность, в голосе появляется жёсткость, продиктованная не давлением, а пониманием реальной опасности.       — Мы теряем время, — произносит он, отчётливо делая акцент на каждом слове. — Пока вы молчите, беременный омега находится в неизвестных условиях. Без медицинского наблюдения. Без гарантии безопасности. Вы понимаете, что каждый час увеличивает риск необратимых последствий?       Гихён не реагирует. Его запах становится глухим, плотным, словно он инстинктивно пытается закрыться, спрятаться внутри себя. Как нашкодивший ребёнок, что ожидает прихода родителей, которые заступятся за него и заберут домой. Только сейчас родителей нет рядом, и впервые ему приходится сталкиваться с тем, что мир не обязан его прикрывать, как бы он к этому ни привык.       — Я обязан вас предупредить, — продолжает следователь, повышая голос. — Если с Пак Чимином или ребёнком что-то произойдёт, ваша ответственность автоматически перейдёт в другую категорию. Это уже будет не похищение. Это будут тяжёлые телесные повреждения, а возможно, и более серьёзные статьи.       В этот момент адвокат, что всё это время делал очерки в своём блокноте, резко поднимает голову и наклоняется к Гихёну, впервые теряя профессиональное спокойствие.       — Господин Чон, — произносит он приглушённо. — Вам нужно говорить. Немедленно. Это уже не торг и не стратегия. Вы загоняете себя в ситуацию, из которой не будет выхода, и я вряд ли смогу вам помочь.       Младший медленно переводит на него взгляд, и мужчина видит, что в этом взгляде нет ни капли раскаяния. Только злость и детское упрямство, которое он и сам не до конца понимает. Просто продолжает держаться за эту позицию, потому что отпустить её — значит признать поражение, а такое для него недопустимо.       — Я сказал всё, что хотел! — резко бросает он. — Мне нечего добавить.       Теряющий терпение следователь внезапно закрывает папку. Глухой звук разносится по комнате.       — Послушайте, — весьма агрессивно говорит он. — Если сейчас заговорит ваша жена, нам не нужно будет ваше признание. Мы сделаем ей поблажку за сотрудничество, а вы получите максимальный срок, — следователь делает паузу, сканируя эмоции на лице подозреваемого. — Поэтому у вас нет времени на раздумья и игры в молчанку. Возможно, через несколько минут ваши показания больше никого не будут интересовать       В комнате наблюдения Чонгук делает резкий шаг вперёд, фактически задыхаясь собственным запахом, что окутал помещение, словно туманом. Он стал максимально агрессивным, заполняя пространство за стеклом. Хосок инстинктивно кладёт руку ему на плечо, удерживая на месте и не давая сорваться, пока сам Чон ощущает, как кожа на затылке натягивается, а внутри поднимается болезненное стремление всё решить одним движением, одним рывком, лишь бы прекратить это ожидание.       — Он понимает, — тихо говорит кузен. — Просто ему плевать. Когда ты рассказывал о его поступках, я даже представить не мог, в какого монстра превратился твой младший брат.       От услышанного Чонгук сжимает пальцы в кулак, ощущая, как внутри прорывается зверь, требующий немедленных действий. Мысль о Чимине, который может находится где-то в холоде, с ребёнком под сердцем, кажется, сейчас разобьёт альфе сердце. И вместе с этой мыслью приходит другая, ещё более тяжёлая: он ведь когда-то действительно считал Гихёна частью своей крови, частью дома, а теперь вынужден смотреть на него, как на угрозу, которую нужно обезвредить, иначе дом никогда больше не станет безопасным.       — Разрешите мне войти, — произносит он, не отрывая взгляда от брата. — Пожалуйста. Мы потеряем время.       Старший следователь, до этого момента стоявший чуть в стороне, будто наблюдая за происходящим из безопасной точки, медленно поворачивает голову в сторону Чонгука. На его лице отражается сомнение. Он прекрасно понимает, что подобная просьба выходит за рамки привычной процедуры, что эмоции в таких делах часто становятся не помощниками, а спусковым крючком для катастрофы. Но также он видит, как этот альфа буквально держится на одной силе воли. Как внутри него кипит ярость и страх, перемешанные с тем самым животным инстинктом, который просыпается у пары, когда её разрывают насильно.       Время действительно слишком ценно. Поэтому следователь делает глубокий вдох, принимая решение не как представитель закона, а как человек, который понимает, что сейчас речь идёт о жизни, к тому же не одной.       — У вас есть всего несколько минут, — произносит он после паузы. — Под запись. Без физического контакта. Без угроз. Если вы сорвётесь, вас выведут моментально, — Чонгук тут же кивает в согласии, даже не думая спорить.       Старший следователь резко стучит в толстое стекло допросной, и один из полицейских, стоящих внутри, открывает дверь, бросая короткий вопросительный взгляд. Мужчина заходит внутрь и произносит ровно то, что заставляет адвоката и первого следователя на секунду замереть:       — Выйдите. Оба. Сейчас.       — Простите? — адвокат мгновенно напрягается, поднимаясь со стула.       — Выйдите, — повторяет следователь уже чуть громче. — Камера работает. В комнате остаются сотрудники. Разговор под контролем. Это моё решение.       Следователь, что вёл допрос, на секунду колеблется, но затем всё же поднимается, собирая папку, и бросает на Гихёна тяжёлый взгляд, в котором больше не осталось ни профессиональной сдержанности, ни терпения.       Адвокат так же колеблется, но, понимая всю сложность ситуации, выходит следом, недовольно сжимая портфель. В его раздражении нет сочувствия к клиенту, лишь сухое осознание, что этот человек своими руками подписывает себе приговор.       Чон проходит во внутрь и подходит к столу, останавливаясь напротив и пока не садясь. Не потому, что хочет выглядеть сильнее, а потому что, не может позволить себе опуститься. Не сейчас. Он чувствует, как на языке появляется горький привкус, словно собственное тело заранее готовится к удару.       — Ну что? — вдруг выплёвывает Гихён, а его губы кривятся в улыбке. — Пришёл спасать своего омежку? — и в этой улыбке нет ничего человеческого. Ни родства, ни даже привычной злости, которая иногда вспыхивает между братьями в обычных семьях. Это улыбка чужого человека, который слишком долго копил яд внутри себя, и теперь, наконец, получил повод выплеснуть его наружу.       Чонгук смотрит на него молча всего пару секунд, но за это короткое время внутри него успевает сдвинуться целый пласт реальности. Он вдруг ясно понимает, что всё это не про деньги, не про наследство и даже не про зависть в привычном смысле. Это про потребность Гихёна разрушить то, чего у него самого никогда не было. Про желание испачкать чужую чистоту, потому что собственная жизнь давно превратилась в грязь, с которой легче не бороться, а втягивать в неё других.       Запах младшего брата становится невыносимо отвратительным, бьёт по обонянию остро, неприятно, как перегоревший дым, который намертво въедается в одежду. Это не сила альфы и не уверенность: лишь ненависть, страх и какая-то болезненная злоба, похожая на детскую истерику, когда ребёнку не дали игрушку, и он готов разбить весь дом, лишь бы доказать, что тоже имеет на неё право. Сам Гихён, кажется, чувствует это и оттого становится ещё более дёрганым, словно его собственный запах раздражает его не меньше, чем чужой взгляд.       Чонгук делает вдох глубже. Внутренний зверь рвётся вперёд, требуя разорвать глотку и выбить правду силой, но он давит это желание в себе так же, как давил каждый приступ болезни, когда организм кричал «сдавайся». Сейчас альфа не имеет права сорваться. Не тогда, когда где-то, возможно, в холоде находится его омега, а внутри него живёт их малышка.       — Я пришёл забрать своё, — произносит Чон тихо. — И мне плевать, как ты себя называешь после этого. Братом ты мне больше не являешься.       Гихён дёргает плечом, будто собирается рассмеяться, но вместо смеха выходит короткий хриплый звук. Видимо, для него неожиданны подобные высказывания старшего брата — впервые без попытки «понять». И это задевает младшего сильнее всего, потому что если Чонгук перестал «понимать» — значит, он перестал играть в ту семейную игру, где Гихёну всегда всё сходило с рук.       — О-о, смотри-ка, — тянет альфа, театрально разводя руками. — Включил зверя? А где же твоя благородная морда? Где твои правильные слова? Где твоё «я всё решу»?       Чонгук сжимает пальцы сильнее, чувствуя, как в его крови поднимается горячая волна и вместе с ней пробуждается запах кедра: густой, тяжёлый, пропитанный угрозой. В нормальной жизни он бы уже давно сдержал его, но сейчас этот запах становится чем-то вроде невидимого оружия, которое альфа готов применить в сторону родного брата.       — Где Чимин? — повторяет он на этот раз чуть жёстче. — Скажи мне адрес. Сейчас. И я забуду всё, что ты мне сделал.       — Ты думаешь, что такой умный? — шипит Гихён, наклоняясь вперёд. Внезапно его лицо меняется: улыбка исчезает, а вместо неё появляется перекошенная, почти болезненная гримаса. — Ты думаешь, я не знаю, что ты сейчас делаешь? Ты, как всегда, уверен, что твой младший брат настолько глуп? — он резко выдыхает. — Ты всегда всё забирал у меня, Чонгук. Всегда! Всегда был первым. Всегда был тем, кого любят! Всегда был тем, кому всё можно!       На несколько секунд тело Чонгука сначала обдает жаром, а потом ледяным холодом, потому что данные претензии звучат настолько неправдоподобно, настолько искаженно, что альфа физически ощущает, насколько сильно младший брат переписал их жизнь у себя в голове, чтобы оправдать собственную ненависть. И в этой искаженности есть что-то пугающее, потому что Гихён говорит так, словно сам верит в свою версию, словно годами питался этой фантазией, пока она не стала для него единственной правдой.       Чон медленно выпрямляется, отводя ладони от стола, и на мгновение просто смотрит на Гихёна так, словно видит его впервые. Не как брата. Не как человека с общими воспоминаниями, а как чужую уродливую ошибку, которая слишком долго жила рядом и прикидывалась нормальностью.       — Кого любят? — произносит Чонгук тихо. — Это тебя любили, Гихён. С тобой всегда носились родители и оправдывали все твои выходки, словно весь мир тебе обязан.       Младший вскакивает с места так резко, что стул с неприятным скрежетом отъезжает назад, и полицейский в углу комнаты тут же напряжённо расправляет плечи, готовый вмешаться, но Чонгук даже не двигается, желая показать младшему, что больше не намерен терпеть его капризы.       — Ты не имеешь права так со мной разговаривать! — яростно выкрикивает Гихён. — Ты всегда был правильным, да?! Всегда был идеальным! Всегда делал вид, что ты лучше меня!       — Я не делал вид, — отрезает Чонгук, поднимая глаза на брата, у которого от гнева лицо покрылось красными пятнами. — Я просто действительно лучше тебя.       На секунду в допросной повисает тишина от подобного заявления. У Гихёна тяжелеет дыхание, ноздри расширяются, а запах становится всё более грязным, будто он задыхается в собственных эмоциях. Альфа смотрит на Чонгука так, как смотрят люди, которых загнали не в угол, а поставили рассматривать своё безобразное отражение перед зеркалом.       — Мне плевать на тебя, Гихён, — продолжает добивать Чон-старший. — Я сюда не пришёл меряться достижениями. Я пришёл за своим омегой, — он делает глубокий вдох, осознавая, что сейчас его родной брат окончательно перестал для него существовать. — Где Чимин?       Но младший специально не отвечает сразу. Он наслаждается самой мыслью о том, что может держать Чонгука на грани.       — Что, переживаешь? — тихо тянет Гихён, и в голосе появляется мерзкая насмешка. — Боишься, что он плачет? Что ему холодно? Что он там, бедненький, сидит и теряет силы без твоего запаха? Боишься, что Чимин перестанет ждать тебя, потому что ты, как всегда, опоздал?       — Если из-за твоей зависти пострадает моя семья… Я сделаю так, что остаток твоей жизни превратится в ад на земле. Сделаю месть своим смыслом жизни и больше не буду тебя жалеть, — впервые в глазах старшего альфы мелькает такая решимость, которой Гихён ещё не видел никогда.       — Я хочу, чтобы ты сдох! — внезапно выплёвывает он. — Чтобы ты и твой омега сдохли! Чтобы твой ребёнок…       Чонгук резко поднимает руку, и полицейские напрягаются, но просто с силой опускает ладонь на стол, заставляя металл глухо грохнуть.       — Закрой рот, — от его тона мороз идёт по коже. — Ты не достоин даже произносить их имена. Не достоит даже думать о них!       Дыхание младшего сбивается окончательно, глаза блестят, как у человека на грани нервного срыва, но именно в этот момент дверь допросной распахивается и внутрь влетает следователь.       — Есть координаты, — произносит он, обращаясь к Чонгуку. — Госпожа всё-таки дала показания, и теперь мы знаем, где они держат вашего омегу.