Клочок бумаги

— И не дай Бог тебя с этим кто-то увидит, — в четверть громкости своего голоса говорит процедурная медсестра Настя и суёт мне в руки листок. Сердце нас мгновение замирает. Я на листок смотрю, как на девятое чудо света: кусочек бумаги, всамделишной бумаги, белой, слегка шершавой, с тонким краем оторванности от своего целого и круглыми цифро-знако-буквами. «2370102# ВВОД колокольчик» Спохватываясь, я торопливо прячу листок в карман хирургички к запасным спиртовым салфеткам и оглядываюсь, хотя и незачем: в сестринском кабинете камер нет. Настя уже вовсю клацает по кнопке мыши, помечая, кому из пациентов какое лекарство за утро ввели. Я беру контейнер с пробирками с кровью — немного в этот день, всё-таки большая часть народу приходит в пятницу и понедельник — и иду вон из кабинета. Лаборатория работает до двух, и времени у меня много, однако белый листок бумаги в моём кармане будто сияет, и я спешу на улицу, чтобы заглушить его светом дневного солнца. Лето в самом разгаре, воздух начинает становится всё более душным. Кажется, что все на меня смотрят: и мои одногруппники, распределённые в другие отделения, и охранники, и пациенты, и вышедшая покурить масса обитателей стационара. Бумага — редкое явление. Все государственные структуры уже несколько лет используют только электронные технологии. Всю туалетную бумагу сменили на гигиенические души и личные маленькие полотенца. Телефоны и планшеты заменили заметки, учебники, тетради и папки. Книги теперь только коллекционные (семь частей Гарри Поттера в одной, да ещё с чёрно-золотым обрамлением — не жалко и самой Роулинг отправить по почте) или подержанные, которые из рук в руки переходят уже в сотый раз. Последнюю библиотеку, что учебную, что художественную, я видела классе в седьмом, и то в виде обычного захламлённого подвала. Бабушкина коллекция в наше время так вообще остров сокровищ. Началось всё с того, что деревья вырубали слишком быстро. Не только на бумагу, конечно же, однако приличная доля отправлялась именно в подобные комбинаты. Документы множились, новые печатали по несколько штук, старые хранили на всякий случай. Всем перестал такой перерасход нравится, начали создавать электронную альтернативу. Обезбумаживание волной прошло по стране, вслед за ней — сборы макулатуры, иногда не совсем добровольные. К слову, до сих пор не понятно, во что все эти кипы в итоге переделали. Может, на коллекционные издания книг. Потом вышел приказ: никаких бумаг, карается жёстко, доносчикам дают бонусы. Всё через интернет, теперь бесплатный для всех, раз в нём такая нужда. И вот я иду по улице, забыв от беспокойства сменить сабо на кроссовки, и несу у себя в кармане артефакт недавнего прошлого. Запоздало думаю: откуда у Насти бумага? Запасла со времён папочных медицинских карт? У кого-то нашла? Совсем крамольная мысль: может, где-то на территории стационара есть люди, до сих пор использующие бумагу? Я никогда не нарушала закон (если не считать проезда зайцем в школьные годы, разумеется, но кто этим не грешил), и сейчас ближе всего к очернению своей репутации. Надо же, всего неделю на практике, а уже преступление! Что за новости! Потом мелькает мысль: а вдруг это была проверка, и я её не прошла? А если Настю подозревали, и я стану козой отпущения? Невыносимо было думать о том, что я не должна была брать клочок бумаги: я ведь его несу с собой. Закусываю губу и опять осматриваюсь. На секунду мерещится, что из-за куста вот-вот выйдет приставучий и очень подозрительный человек в полицейской форме. Во рту становится сухо не только от жары, я цепляюсь второй рукой за контейнер с кровью, чтобы случайно не уронить ценный груз, и горблюсь в попытке стать незаметнее. В корпус лаборатории вход для работников сзади, где на двери висит огромный металлический замок. Как я и предполагала, из кода доступа помню только пять цифр. Может, помнила бы больше, реши я вместо накрутки мыслей на страхи повторять его. Впрочем, для этого мне и дали бумажку. Настоящую, белую, как из печатающей машинки, но не во весь размер, а уменьшенную. Я сглатываю, осматриваясь, и осторожно лезу пальцами в карман, убедившись, что камеры смотрят не в мою сторону. Читаю быстро, повторяю: — Два, три, семь, ноль один, ноль два, тег, ввод, звоним, — прячу, начинаю вводить: — Два, три, семь, ноль один, ноль два, ввод, звоним. Дверь отвечает отказом. Я несколько раз моргаю, ввожу ещё раз. Что-то забыла. Только достаю бумажку, максимально выдвигая плечи вперёд в намерении огородить от любопытных взглядов, как дверь щёлкает. Я сжимаю кулак. Надеюсь, спрятанного глазка не было. — О, — говорит Ира, моя подруга, которая волею случая попала на другой этаж стационара. Мы не виделись всю неделю из-за разницы в расписании автобусов и метро. — Привет, — удивляюсь я её появлению, а следом — своему удивлению. Из эндокринологии-то точно чаще должны бегать сюда, чем из неврологии. Ира смотрит на мою ношу и кивает внутрь здания. — А, да, — отмираю и вхожу, прижимая кулак к груди. Как бы так незаметно спрятать обратно? Ира, как назло, твёрдой походкой решает проводить и показать, на какой мне этаж и как общаться с лаборантами. — Как у вас там? — Немного печально, — говорит она, тем не менее, приподнятым тоном, как и всегда. Веснушки у неё на лице оттеняют ярко-голубые глаза. — Но пациенты не унывают по большей части. У вас как? — Я бы сказала… — пытаюсь подобрать слово, что бы и не обидеть никого, и всё своё отношение выразить. Напряжённо всматриваюсь в округу узкого коридора. Нам навстречу идут ещё люди в хирургичках. Наверное, из других групп. — Степенно. Ира фыркает. — Вот это придумала. — Как умею, — криво усмехаюсь я и проклинаю свою неосторожность. Я же сто процентов забыла какой-то один знак. Один. И всё из-за сильного стресса в моменте. Спасибо хоть долговременная память у меня в разы лучше, иначе бы вылетела из ВУЗа после первой же сессии. — Чего без контейнера? — Сказали здесь оставить. — Да? А меня забрать попросили. В праздной и бессмысленной болтовне мы доходим до третьего этажа и минуем очередную дверь. Не сразу: ждём, когда нас впустят. Предвкушаю, что комната для «курьеров» будет пустой, но здесь ещё три человека. Тоже ждут. Я хмурюсь, двигаю кулак к животу и медленно, стараясь не выронить злосчастную подсказку с паролем, раскрываю её. Лучшее, что я могу сделать — сделать вид, будто болит живот. — Ты какая-то напряжённая. Я ставлю контейнер на подставку и жму на звонок. Должен прийти лаборант, который заберёт пробирки. Желательно побыстрее, потому что ломать комедию долго я не смогу. Может, попробовать заткнуть за резинку штанов? — Чаю бы неплохо, а то мысли фиг разбудишь. — А с животом что? — Первый день, — кривлюсь, прикладывая вторую руку к животу. Понимаю, что зря: теперь ко мне точно приковано внимание. И Иры, и трёх других студентов, двух девушек и одного парня. Последний неловко переминается с ноги на ногу, одна из студенток начинает сосредоточенно рыться в обилии пухлых карманов халата и хирургички. — Ох, отпроситься никак? — сочувственно говорит Ира и гладит меня по спине. Та напряжена до предела и начинает уже побаливать в призыве выпрямиться и потянуть мышцы. — К сожалению, — вздыхаю я. Студентка, рывшаяся в карманах, находит упаковку таблеток и подходит ближе. — Держи, — говорит она, протягивая пачку Пенталгина. Я делаю скорбно-жалостливое лицо. — Спасибо, но у меня аллергия на кофеин. Студентка в замешательстве издаёт звук «о». К моей радости, приходит лаборант с контейнером, и она уходит вместе с парнем. Оставшаяся девушка смотрит на меня с толикой подозрения, и я, нервно растягивая губы, отвожу взгляд. Не хватало ещё, чтобы меня рассекретили из-за одной невинной лжи. Мы с Ирой заглядываем в коридор-переход между окошком для передачи контейнеров и входами в комнаты с оборудованием. Где-то вдалеке маячит один из наших: перекладывает пробирки на подставки, читает номера на них, заполняет специальную форму. Я начинаю терять терпение. Ира смотрит на часы. — Блин, мне в отделение уже пора. Справишься тут? Я почти оскорбляюсь. — Конечно. Не первый год кровью истекаю. Ира слабо улыбается и исчезает за выходной дверью (кнопка её открытия есть, оказывается, ещё и на внутренней стороне, где стоим мы). Чем меньше народу — тем лучше. Ещё круче, если и последняя уйдёт, а я смогу спрятать бумажку обратно в карман. Одну руку я опускаю и выдыхаю сквозь надутые щёки. — Аллергия на кофеин? — насмешливо интересуется оставшаяся девушка. И волосы, и глаза у неё тёмные, щёки впалые. Вылитая смерть. Девушка-смерть. — А как чай тогда пьёшь? — Нормально, — говорю я. Лучший способ избежать проблем — сделать вид, что очень глупенькая или банально не задумывался над вопросом. — Там кофеина не меньше. — Ну, — я моргаю несколько раз и поднимаю брови. — Не знаю. Кофе не переношу, лекарства с кофеином тоже. — А мне кажется, что ты что-то прячешь. Она отталкивается от стены и медленно начинает подходить ближе. Я делаю шажок назад, упираясь тазом в подоконник окна передачи, и чуть сжимаю ладонь. Бросаю взгляд на выход и уже жалею о том, что не попросила Иру остаться. — Иначе чего так реагируешь? — Слушай, — отвечаю я, медленно отползая в сторону. Чувствую себя мышью перед замершим котом. — Меня твои действия пугают. — А почему? — Стал бы на тебя скелет ходячий наседать, ты бы тоже испугалась. Девушка на секунду останавливается и непонимающе морщится. — Сама ты скелет ходячий. — Я-то как раз хорошо выгляжу, — гну свою линию, внезапно осмелев. Может, и правда нахождение один на один добавляет храбрости, а может, я глупо надеюсь ввести её в ступор своими словами и сбежать. Фиг с ним с контейнером, всегда могу сказать, что часть про его забирание прослушала. Перспектива с летней практики уехать в тюрьму, а не на дачу, меня не радует. Впрочем, мои отважные начинания заканчиваются тут же: девушка-смерть, недовольно кривя губы, бросается на меня. Я резво отбегаю в сторону и сжимаю кулаки. Нужно думать быстрее, куда деть бумажку. Иначе не только меня, но и Настю, и весь наш этаж могут упечь. — Ты больная что ли? — спрашиваю я, а сердце колотится в бешеном темпе. Если она и правда удумала меня поймать, то ретироваться из этой комнаты нужно как можно быстрее. Только эта заноза стоит прямо на пути к выходу. — Что у вас тут? — доносится голос из окошка. Девушка на секунду отвлекается, и мне приходит до гениальности простая идея: бумажку нужно съесть. Я стремительно её комкаю и кладу в рот. За руку девушка-смерть успевает меня поймать только когда я уже активно жую. — Она что-то прячет! Я глотаю. Бумажка застревает в горле, и я пытаюсь не зайтись кашлем, пока мои железы активно вырабатывают слюну и помогают с инородным телом справиться своими силами. Я быстро моргаю, чтобы не начать плакать. — Таблетка это была! — сиплю я. — Обезбол. — Врёшь! — говорит девушка. Из окошка высовывается голова лаборантки. — Так, ну-ка прекратили. — Да она сейчас выплюнет, и порядок будет, — настаивает черноволосая девушка. Меня сгибает. Девушка-смерть похлопывает меня по спине, как при первой помощи. Голова лаборантки исчезает. Я кашляю, пытаюсь вдохнуть, снова кашляю и чуть не плачу. Уже придумываю вариант, при котором прилипшая к глотке бумажка вызывает у меня спазм, я задыхаюсь из-за своей глупой идеи, а потом при вскрытии трупа у меня обнаруживают листок и идут обзванивать семью, мол, так и так, ваша дочь — злостная преступница, природу не уважает, мы так стараемся сохранить деревья и кислород на планете, а она контрабандой достаёт у кого-то клочки запрещёнки, подвергая опасности всё человечество. — Эй, возьми, — на этот раз из окошка появляется рука в халате с керамической кружкой. Должно быть, это вода. Я, чуть не роняя, хватаю своё жидкое спасение и пью огромными глотками. Потом снова кашляю. Бумажка, кажется, скользит ниже, но отлипать не хочет. — Не хватало ещё, чтобы у меня тут студенты помирали. — Видите, не может это быть таблетка! Рука исчезает и появляется снова. Я пью ещё раз. Чувствую долгожданную, хотя прошло точно не больше двух минут, свободу в дыхании и судорожно глотаю уже воздух. — Спасибо, — говорю я и покашливаю ещё пару раз из-за не сошедшего раздражения. Потом смотрю на девушку-смерть и говорю как можно искреннее: — Тебе тоже. — Всё же она чуть-чуть старалась помочь с моим состоянием. — Ты её съела, — вместо этого говорит девушка. На подоконнике оказывается мой контейнер. Я беру его, продолжая прочищать горло, и иду к двери. — А ну стоять. Девушка идёт за мной. — Откуда у тебя она? Я молчу. Как обычно бывает, всё сказанное будет использовано против меня. С чаем и кофеином уже покололась. Больше не хочу. — Ладно, — тянет она, цепляясь за меня. Я пытаюсь выбраться, но её хватка становится только крепче. Удивительно, как много силы прячется в её наверняка тонких руках. — Хорошо. Просто пойду с тобой. — Тебе контейнер не нужен? — всё-таки спрашиваю я. — Так мы же из одного отделения, — ехидничает она. Я морщусь: завтра точно будет синяк, как после неудачной попытки найти вену иголкой. — И контейнер у нас один. Когда мы выходим, она в задумчивости смотрит на кодовый замок. Дверь закрывается. Я делаю попытку пойти дальше, но меня останавливают. Девушка говорит: — Нет, всё-таки нужен мой. Какой там код? — Два, семь, три, ноль один, ноль два, ввод, колокольчик? — хмурюсь в попытке вспомнить. Девушка усмехается, вводит код и странно на меня смотрит. Как будто со смесью торжественности и зависти. — Что? — еле сдерживаюсь от оправданий в стиле «я здесь первый раз», «кратковременная память ни к чёрту» и прочее. — Ничего, — говорит она и тянет к корпусу. Я тащусь, как послушная марионетка. Теперь, когда я в стопроцентной безопасности, только если никто не станет через пару дней копаться в моих экскрементах, меня не особо заботит её отчаянная попытка меня прижучить. В конце концов, Настя бумагу всё это время как-то прятала, и одна студентка-тире-медсестра-на-месяц точно не рассекретит её тайник за один осмотр. Мы минуем удивлённых охранников, поднимаемся на этаж и буквально вваливаемся в процедурный кабинет. Настя, задумчиво стоявшая у закрытого жалюзи окна, вздрагивает и что-то прячет. Затем выдыхает, цокает языком и шикает: — Дверь хоть прикройте! В руках у неё оказывается электронная сигарета. — Я знаю, что у вас есть бумага, — заявляет моя недоброжелательница. Настя поднимает бровь и выдыхает облачко. — Я видела. — Да что ты. Где? — У неё, — девушка трясёт меня за немеющую руку. Я же поднимаю контейнер и ставлю его на стол. — Где? — повторяет вопрос Настя. — В лаборатории. — Нет, бумага тогда где? Если видела, — и затягивается, испытывающее глядя на неё. Я чувствую некоторую гордость. — Она её съела. Настя смеётся. — Слушай, ты приходи тогда через пару дней, вместе искать будем. Девушка зло оставляет мою руку в покое (аллилуйя) и начинает шерстить ящики. Настя позволяет ей заглянуть во все, в которых лежат телефоны, электронные книги и запасные стилусы, но как только девушка тянет руки к шкафам с препаратами, подаёт голос: — Эй! Здесь-то поаккуратнее. Поиски с треском проваливаются. Моя недоброжелательница бесится ещё с минуту, прежде чем вылететь за дверь. — Вы её прячете! Не знаю где, но точно прячете! Я это докажу! — Не забудь объяснить старшей, где ты шлялась! — вслед кричит Настя. Я, как статуя, стою у жёлтой мусорки для отходов класса Б и как только дверь закрывается снова чувствую, как накатывает одновременно стыд и страх. Меня же предупреждали. Настя осматривает меня с ног до головы и выдаёт: — Что, правда съела? Я угукаю. — Было неприятно. — Да могу представить, — посмеиваясь, Настя возвращается на своё рабочее место, прячет электронку и машет рукой, пытаясь проветрить пространство. — Садись, в отделении пока помощь не нужна. Я приземляюсь на табуретку рядом. — А можно спросить? — Валяй. — Откуда у вас, ну, — я понижаю голос до еле слышного шёпота. — Бумага? — Мне когда-то давно книгу-тренинг подарили, — делится Настя со вздохом. — Вот, использую. По кусочку в день. — Зачем? — замечаю её непонимающий взгляд. — В плане, это же незаконно. — Чисто для удовольствия. И пугать таких, как ты. Думаешь, ты первая, кто код не запомнила? На моём лице, похоже, проявляется весь спектр эмоций, от возмущения до желания увидеть реакцию таких же остолопов, как я. Настя опять смеётся. На этот раз во весь голос.