Груз Ответственности

Тусклый свет лампы освещал старый деревянный стол, на котором стояла начатая бутылка водки, несколько стаканов и тарелка с залежавшимися закусками. Комната была небольшой, пропахшей пылью, временем и запахом табака. Союз сидел напротив немца, задумчиво потягивая свой стакан. Его взгляд был пристальным, почти насквозь прожигающим. Рейх не двигался. Его запястья были обмотаны тонкими металлическими цепями, прикованными к массивной ножке стола. Это не выглядело грубо, скорее как символ — напоминание о том, что он был пленником. – Ты давно так тихо сидишь, – заговорил Союз, нарушая тягучую тишину. Его голос был глубоким, с нотками усталости. – Даже не пытаешься спорить. Это на тебя не похоже. Рейх только бросил на него раздражённый взгляд, но промолчал. Он выглядел измученным, однако не смирившимся. Его когда-то безупречный костюм был мят и запачкан, а волосы растрёпаны. – Сколько это будет продолжаться? – наконец проронил он, его голос был хриплым, словно он долго молчал. Союз медленно поставил стакан на стол и наклонился ближе, его ледяные глаза встретились с глазами Рейха. – Пока ты не поймёшь, зачем ты здесь. Рейх усмехнулся, горько и криво. Он не считал это забавным и понимал почему он тут. – Ты меня сюда притащил. Сказал, что так надо. А я всё думаю, что ты хочешь? Искупить вину за то, что натворил сам? Или просто не можешь отпустить прошлое? – Прошлое, – спокойно сказал Союз, не обращая внимания на стёбы немца, – Это нельзя просто выбросить в мусор, как старую газету. Оно остаётся, даже если ты его игнорируешь. Я хочу, чтобы ты это понял. Рейх отвернулся, стиснув зубы. – Ты говоришь так, будто сам не сделал ошибок. Ты удерживаешь меня здесь, словно мы снова на войне. Ты пытаешься быть судьёй, но ты ничем не лучше. Русский вздохнул, его лицо на мгновение стало мягче, будто под натиском воспоминаний. – Мы оба знаем, что лучше никого здесь нет, – произнёс он. – Но я здесь не для того, чтобы указывать пальцем. Я здесь, чтобы напомнить тебе, что от своего прошлого не убежишь. Рейх нахмурился, не сразу ответив. – Ты думаешь, я не помню? Ты думаешь, я не чувствую? Каждый день... Каждый грёбаный день.. Я понимаю, что я сделал и ты думаешь, мне от этого легко? Союз молчал, но его взгляд был тяжёлым, будто он видел сквозь слова Рейха. – Тогда почему ты пытаешься всё время сбежать? Ты же знаешь, что это невозможно. Рейх с силой дёрнул цепи, заставив их громко звякнуть, но они не поддались. – А что мне остаётся? Жить в этом доме, в котором всё напоминает о том, кем я был? О том, кем я стал? – Да, – твёрдо ответил Союз. – Жить и помнить. Потому что только так ты сможешь начать что-то менять. Если, конечно, у тебя хватит смелости. Рейх горько рассмеялся, но в его смехе было что-то сломленное. Он снова опустил взгляд на стол, и на мгновение тишина вернулась в комнату. Союз поднялся, тяжело двигаясь, как будто каждое движение давалось ему с трудом. – Я не буду держать тебя здесь вечно, – сказал он. – Но ты уйдёшь только тогда, когда поймёшь, зачем ты остался. Он взял бутылку, допил остатки из своего стакана и направился к двери. Рейх остался за столом, прикованный, но не только цепями. Что-то в этих словах Союза зацепило его, заставило задуматься. Когда дверь за Союзом закрылась, Рейх долго смотрел на свои запястья. Металл холодил кожу, но, возможно, холод шёл не только от цепей. Слова его когда то лучшего друга въелись в голову немчуры заставив даже слегка покривиться. Союз шагнул за дверь, но не ушёл далеко. Он остановился в тускло освещённом коридоре, прислонившись спиной к стене. В руках он всё ещё держал бутылку со спиртным, хотя пить больше не хотелось. Его лицо оставалось спокойным, как всегда, но внутри что-то щемило. Он слышал, как в комнате нацист тяжело дышал, словно пытаясь подавить бурю эмоций. Союз знал этот звук — тот самый, что сопровождал его самого в одиночестве долгими ночами. Он закрыл глаза и позволил мыслям унести его в прошлое. Вспомнились годы после войны. Осколки разрушенных городов, безмолвные поля, где не росли цветы. Он тоже когда-то сидел вот так, окружённый обломками, мучимый виной за всё, что пришлось сделать, чтобы выжить. Да, у него были свои оправдания — борьба, идеалы, необходимость. Но от этого боль не становилась меньше. Союз открыл глаза и посмотрел на дверь, за которой сидел Рейх. Тот никогда не признает это вслух, но он тоже был сломан. Его гордость, его амбиции – всё это обернулось пустотой, и теперь он оставался один на один со своими призраками. Союз вздохнул и вернулся в комнату. Рейх поднял голову, но тут же снова отвернулся, пытаясь сохранить своё отчуждение. – Опять ты.. Чего ты хочешь? – бросил он, явно ожидая очередной лекции или угрозы. Союз не ответил сразу. Он подошёл к столу, налил себе ещё немного водки и сел напротив. Несколько мгновений тишины, затем он сказал поднеся к своим губам рюмку, но так и не осушил её: – Ты думаешь, я держу тебя здесь только из-за ненависти? Рейх хмыкнул пронизывая русского взглядом. – А разве не так? Ты же только и делаешь, что напоминаешь мне о моих ошибках. Это твоя любимая игра. СССР медленно покачал головой. – Не совсем. Я держу тебя здесь, потому что понимаю, что ты один не справишься. Эти слова заставили Рейха напрячься. Он нахмурился, его лицо выражало смесь недоверия, непонимания и явного раздражения. – О чём ты вообще говоришь?! Мне не нужна твоя помощь, тем более когда я даже не просил. Мне и без этого хорошо жилось! – Нужна, – спокойно возразил Союз. – И ты это знаешь. Рейх отвернулся, но Союз продолжил: – Ты запутался в своих ошибках, в своих мыслях. Ты привык всё контролировать, но сейчас ты даже себя держать в руках не можешь. Ты думаешь, я этого не вижу? Рейх хотел ответить что-то колкое, но слова застряли в горле. Он снова услышал тот тон Союза – не осуждающий, не угрожающий, а странно тёплый. Союз встал, сделав несколько шагов к окну. Он смотрел на улицу, но его мысли были далеко отсюда. – Мне знакомо это чувство, – тихо сказал он. – Когда каждый новый день – это просто ещё одна битва с самим собой. Когда кажется, что никто не понимает. И ты боишься даже попытаться что-то исправить, потому что думаешь, что уже слишком поздно. Рейх молчал, смотря на него с удивлением. Это был другой Союз – не тот, кто всегда был суровым и непреклонным. Но Союз обернулся, и в его взгляде снова появилась твёрдость. – Только я не позволю тебе отступить, – добавил он. – Ты можешь считать меня тираном и придурком, если хочешь. Но я не уйду, пока ты сам не поймёшь, как жить дальше. Рейх ничего не ответил, только сжал кулаки. Его гордость не позволяла признать, что слова Союза задели его за живое. Союз же снова сел за стол. Его голос стал чуть мягче, но всё равно уверенным: – И знаешь что? Ты можешь ненавидеть меня за это. Я приму. Но я всё равно не уйду. Потому что я знаю, каково это – быть одному в этом холоде. Фриц бросил на него короткий взгляд, затем снова отвернулся. На этот раз он не ответил вовсе, но в его голове крутилось слишком много вопросов, слишком много мыслей, которые не давали покоя. Союз, не торопясь, поднёс стакан к губам. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — будто в ней появилось место для чего-то нового.