Совпадения и немного маковых булочек

— Ми-кха-ил Ар-ба-тов… — заполняя анкету какого-то международного форума, бормотал себе под нос Миша по-английски, намеренно произнося буквы с сильным акцентом, чтобы никакую не пропустить и не опечататься, — си-и-о оф… Пётр кивал в такт его диктовке, подтверждая, что всё правильно. Эта незамысловатая привычка осталась у него с тех пор, когда он был Мишиным воображаемым другом. Принято считать, что воображаемые друзья бывают только у детей. Хоть в большинстве случаев это действительно так, Пётр, как дипломированный воображаемый друг, мог с уверенностью сказать, что детьми дело не ограничивается: ещё воображать себе компанию свойственно старикам, непринятым и непонятым подросткам, душевно больным, жертвам кораблекрушений, оказавшимся наедине с большим враждебным миром, а также глубоко одиноким людям. Михаил Арбатов относился к последним, и поэтому Пётр однажды просто появился рядом — прямо посреди скучного рабочего кабинета в высоком здании из стекла и бетона. Он почти тут же обнаружил, что Михаил весьма успешно сочетает в себе две потрясающие крайности: огромное, если не сказать неутолимое, любопытство к отвлечённым вещам и при этом — полнейшее равнодушие к сверхъестественным событиям, которые происходят прямо у него перед носом. Сказывались ли издержки профессии и должности, или эта готовность принять чудо жила в нём всегда, появление Петра Арбатов принял с легкомысленным резюме, что заработался до чёртиков, и предложил выпить с ним чаю, раз уж он — конкретный и весьма милый чертёнок — всё равно его отвлёк. Кто Пётр такой, откуда взялся в его кабинете и по какому праву здесь стоит, его не слишком волновало. Любопытство дало о себе знать позднее. Михаилу было интересно, кажется, всё или, по крайней мере, почти всё, и в достаточно непредсказуемом порядке. Он то и дело что-то замечал, узнавал и задавался разнообразными вопросами. Петру даже пришлось прочитать с пяток энциклопедий, восемь учебников и пятнадцать художественных книг, чтобы суметь достойно ответить на все. Не сказать, чтобы ему не понравилось. Арбатов вообще был приятным клиентом. Он даже воображал его достаточно похожим на настоящего, разве что чуть менее высоким и чуть более лохматым — не иначе как экстраполировал на него собственные проблемы с непослушными волосами. Пётр был не в обиде: предыдущая клиентка, девочка лет тринадцати, вообще воображала его копией корейской поп-звезды, имя которой он уже забыл. Со всеми вытекающими последствиями: неестественно жёлтыми волосами при чёрных бровях и ресницах, неловко вычурной одеждой и странными танцевальными движениями, которые не укладывались в законы физики и требовали от него дополнительного волшебства. Она перестала представлять его, когда случайно разговорилась с девочкой из параллельного класса, и они вдруг обнаружили общую любовь к одному конкретному солисту. Растворяясь в воздухе, Пётр помахал ей напоследок, но она не заметила, излишне увлечённая обсуждением. Грустно не было. Даже наоборот: целью его появления и было помочь клиенту изменить свою жизнь так, чтобы воображаемые друзья стали не нужны. С Мишей дело складывалось иначе. Его фантазия никогда не ставила Петра в неловкое положение и даже как будто бы оставляла известную свободу действий. Они могли беседовать часы напролёт, разбирать вместе многочисленные Мишины документы, готовить проекты и презентации для разномастных бизнес-форумов. Болтать и обмениваться шутками в долгой пробке, любоваться городом с велодорожки, вдыхать запахи парковых цветов и свежескошенной травы. Варить по инструкции из интернета рис, потому что Мише не приходило в голову, что он знает рецепт, и он, будучи воображённым без этого знания, не мог вспомнить верную последовательность действий. Выяснять, чем хаш-браун принципиально отличается от драников (чего не знали они оба). Решать, безопасно ли будет постирать белые носки с серой футболкой, чинить разболтавшуюся дверцу шкафа, планировать отпуск, чистить от снега Мишино место на парковке, выбирать новый чай на пробу, и ещё много, очень много разных вещей. И чем больше они проводили времени вдвоём, тем меньше Петру хотелось, чтобы Михаил наконец кого-нибудь встретил. Он полюбил его привычки, склонности и причуды. Полюбил смех и молчание. Полюбил даже шипящее бормотание, с которым Арбатов порой ругался себе под нос, напоминая большого раздражённого кота! Ему нравилось, когда Михаил, нахмурившись, стряхивает у него с плеча почти невидимую пылинку. Нравились его долгие, задумчивые взгляды. В такие моменты он как никогда отчётливо ощущал, что Мише нужен не столько друг, сколько… некто больший. Но Михаил никогда, ни полусловом этого не показывал, и только позволял себе иногда подсесть ближе, чем садятся друзья. Пётр сделал первый шаг сам. Пришёл однажды в своём истинном облике: более высокий и менее лохматый, чем Миша привык думать, с несколько иным лицом и голосом, чем тот себе представлял, — и позвонил в дверь, чего прежде никогда не делал как воображаемый друг. Он ждал, что придётся долго объяснять, кто он и как это всё вышло; возможно, пожертвовать ногой, чтобы Михаил не захлопнул дверь, не дав ему договорить. А может, часами повинно сидеть под этой самой дверью и подкидывать в почтовый ящик длинные проникновенные письма. Но Арбатов — вот ведь странное дело! — сразу его узнал. Некоторое время они стояли по разные стороны порога, неотрывно глядя друг на друга. Петра окутывал тёплый золотистый свет из прихожей, лицо Михаила было бледным — не то от волнения, не то от серебристого света луны, хозяйничавшего на этаже с перегоревшей лампочкой. Наконец, Михаил спросил: — Что дальше? — Всё, что захочешь, — ответил Пётр. — Я сейчас настоящий. Петя, а не Саша. Живое существо, а не плод твоей фантазии. Если захочешь — я останусь. Если тебе это претит, я уйду. Насчёт компании можешь не переживать — вместо меня появится кто-то другой. Михаил, помедлив, приглашающе посторонился. Это судьбоносное решение — счастливейшее в его жизни, к тому же! — на работе сочли вопиющей выходкой. — Мне следовало бы вас немедленно уволить за разглашение секрета, молодой человек, — ударяя пальцем по столу в такт словам, выговаривал Генерал. — Я ведь вас учил: мы в первую очередь тайные, а уже потом агенты! А вы что выкинули? — С вашего позволения, — глядя себе под ноги, негромко, но твёрдо заметил Пётр, — я ничего не выкидывал. Я полностью выполнил задание. Просто… нетрадиционным способом. — Очень нетрадиционным, — ворчливо откликнулся Генерал. Что-то в его ворчании напоминало согласие. Пётр поднял глаза: — Так задание засчитано? — Засчитано, — кисло признал Генерал. — Однако это не снимает вопроса о разглашении. Чем вы вообще думали, юноша?! — Сердцем, — честно ответил Пётр. Генерал возвёл очи горе. — Я разве учил тебя думать сердцем на задании, Петя? — Нет, — подумав, ответил Пётр, — но в жизни учили. Генерал открыл рот, собираясь произнести новую нотацию, но поперхнулся от возмущения и закашлялся. — Будьте здоровы, Любомир Святославович, — произнёс Пётр. — Я!.. кха! не чихал! — возразил тот. — Но это же не значит, что вам не нужно быть здоровым, — заметил Пётр. Генерал, откашлявшись, прочистил горло. — Мне послышалось, или ты меня как-то назвал?.. — Никак нет, товарищ Генерал, — заявил Пётр, нисколько в действительности не считая себя провинившимся. Разве он виноват, что Генерал по совместительству его дядя? Да ещё иногда даёт отеческие советы прямо у себя в кабинете. Поди разбери, когда он Генерал, а когда родственник! Генерал, кажется, и сам несколько запутался, потому что следующую фразу произнёс совсем как дядя: — Тебе повезло, что твой одинокий приятель оказался с сюрпризом. Раскрой ты тайну обычному человеку, сидел бы уже в карцере и шил для ткачей снов тревожные фоны для кошмаров… «Обычному человеку?» — выцепил из сказанного Пётр. — Он не человек? — изумился он вслух. — Человек, — милосердно проигнорировав неуставное восклицание, ответил Генерал, — но необычный. Он когда-то был творцом совпадений, а потом уволился. Или погиб при исполнении. Тут уж не получится сказать наверняка — во время бомбёжек 1941 года наш московский архив загорелся, и в пожаре пострадал верхний этаж. Там как раз хранилась самая свежая документация, включая его личное дело. В папке не осталось ни заявления об уходе, ни справки о снятии с должности в связи с гибелью. Как, к слову, нет и описи изъятия воспоминаний. Пётр вскинул брови. Творцы совпадений были и людьми, и не совсем людьми: будучи при исполнении, они не старели и не умирали, хотя при желании могли существовать в любом желаемом возрасте, меняя внешность по своему усмотрению. В их силах было рассчитать и построить цепочку несвязанных, на первый взгляд, событий, чьи последствия, накапливаясь, изменяли существующую реальность и перекраивали судьбы людей, а иногда и целых семей, народов, государств и государственных союзов — смотря какой ранг у творца. Такие познания и навыки давали огромную власть над настоящим и будущим, поэтому профессиональный кодекс не позволял оставлять память творцу, решившему отойти от дел — слишком велик был соблазн употребить мастерство в корыстных или безнравственных целях. Затем и нужно было изъятие воспоминаний: уволившись, творец умирал, а где-то на Земле рождался новый человек — маленький и пухлощёкий младенец, у которого есть мама, папа и засекреченное личное дело где-то в тайном архиве, о котором никто, конечно же, никогда не узнает. Случаи, когда воспоминания по чьему-то недосмотру сохранялись, можно было по пальцам пересчитать. За тысячу триста лет наблюдений — не более восьми. Такие несчастные обычно не могли отличить реальность от воспоминаний прошлой жизни и оказывались в учреждении для душевнобольных. Но Арбатов-то вполне успешно ориентировался в человеческом бытии! Даже сделал неплохую карьеру. Как быть с ним? — Строго говоря, жизнь творца совпадений он не помнит, — словно прочитав вопрос у него на лице, продолжил Генерал, — иначе ты бы не смог появиться у него как воображаемый друг. Но в каких-то бессознательных глубинах разума у него осталось достаточно познаний, чтобы увидеть тебя настоящего и узнать, невзирая на отличия. Думаю, именно поэтому ты получил приглашение на чай, а не обморок или истерику. Пётр потупил взор. Блестящий мрамор смутно отразил его смущённый вид: плохой сценарий он почти сразу отбросил, отчего-то веря, что тот не состоится, и теперь возможные негативные последствия предстали перед ним во всём ужасе непродуманности. — Короче говоря, — резюмировал Генерал, — хитрый чёрт решил обойти законы и кое-что забрал с собой в утробу матери. Достаточно, чтобы не совсем умереть, но и не совсем родиться. — Вы так говорите, будто он злодей, — не удержавшись, заметил Пётр. — Может, он погиб в той же самой бомбёжке — так быстро и неожиданно, что толком ничего не понял и просто уцепился за знакомую жизнь? — А если не погиб, а уволился? — парировал Генерал с чисто дядиным упрямством. — Думаешь, много творцов, решив начать с чистого листа, стремятся прихватить с собой наследство? — Мы никогда не узнаем, — не найдясь с ответом, бросил Пётр. — То-то и оно, мой мальчик, — вздохнул Генерал. — Как бы то ни было, воспоминания твой «погибший» прикарманил, и оттого у него всё пошло наперекосяк: вместо любящих родителей — опекуны, которых оценки и достижения интересовали побольше его собственной персоны, вместо какого-нибудь забавного человеческого хобби — страсть к аналитике и стратегическому планированию, а вместо обыкновенного зрения — способность видеть немного больше. «Больше ведь могут видеть только творцы», — осенило Петра, и он осведомился: — Так значит, я могу рассказать ему правду? — Можешь, — нехотя признал Генерал, но тотчас предостерёг: — Смотри только, чтобы и он не рассказал кому-нибудь! Иначе я уж не смогу закрывать глаза на отсутствие протокола и изыму у него воспоминания раз и навсегда. Тогда ему придётся стать обычным человеком, заметить, наконец, что ему уже за восемьдесят, и состариться сообразно возрасту. А этого, знаешь ли, такой модник может и не пережить! — Я всё ему объясню, — пообещал Пётр. А с Миши взял слово, что тот будет помалкивать об истории их знакомства. Михаил, посмеявшись, заверил: — Я не планирую ложиться в Кащенко! На том история и закончилась. Через четыре месяца Пётр, проглотив добрый десяток книг по организации совпадений — от «Введения в дисциплину» до «Методов и приёмов влияния на настроение объекта воздействия с помощью расположения облаков на небосклоне», — попросил о переводе в творцы совпадений. Будучи воображаемым другом, он вынужден был следовать чужой воле, соответствовать чужим ожиданиям и даже выглядеть сообразно сиюминутному желанию чужого разума. До поры это его не тяготило — он рад был помогать уязвимым и несчастным людям найти себя, — но стоило один раз проявить собственную волю, последовать за личным желанием и достичь результата, на который он надеялся, подчиняться другим стало невыносимо и невозможно. Генерал, пробормотав, что он так и думал, удовлетворил его прошение, и потянулись долгие учебные будни. — Второе образование — это прекрасно, — одобрял Миша и, мечтательно глядя перед собой, пускался в воспоминания, как после нескольких лет работы агрономом решился стать бухгалтером и, сдав экзамены, во второй раз в жизни сделался студентом. Как сам учился на творца совпадений, он совсем не помнил. Но, посматривая из любопытства на ученические схемы, мог углядеть порой взаимосвязь такой тонкости, какую Пётр встречал только в описаниях совпадений, созданных творцами третьего уровня. — Как ты только до этого додумался? — вопрошал Пётр. Михаил пожимал плечами: — Мне это показалось логичным. — Логичным в чём? — пытался выяснить Пётр первое время, но быстро понял, что Миша не в состоянии сформулировать объяснение, а точнее, не может его осознать: частично изъятая память крепко удерживала мастерские приёмы в области бессознательных отгадок, которые люди называют интуицией. — Посмотри, — наученный опытом, предлагал он Мише позднее, — и выбери то, что тебе кажется логичным. Неважно, почему. Мне будет даже интереснее поломать голову самому. Михаил, склонив голову набок, вдумчиво рассматривал схему и по очереди указывал пальцем необозначенные линии взаимосвязей. На его «загадках» Пётр рос быстро: его схемы становились всё затейливее, а приёмы тоньше и изящнее. Структура придуманных им событий, занимавшая раньше двойной тетрадный листок, вскоре потребовала ватман и магнитную доску. Доска, в свою очередь, прошла путь от детской игрушечной до офисной и школьной с двумя поворотными секциями. Когда же не стало хватать и её, как бы убористо он ни писал, Пётр перешёл на письмо без посредников: сразу на стене тонкими цветными мелками. Уровень его за это время успел вырасти с нуля до двух, а схемы — стать более высокими и ветвистыми. Для их написания уже недостаточно было вытянуть вверх руку и подняться на носочки — приходилось залезать на стремянку и расписывать план до верхнего края стены, а порой и переходить на потолок. Когда большой бумажный конверт с заданием исчезал со стола, знаменуя, что поставленная цель достигнута, им с Михаилом приходилось долго работать влажными тряпками, чтобы очистить рабочую поверхность. Пётр с замиранием сердца думал, что же он будет делать, когда заслужит повышение до третьего уровня. В детстве дядя, ещё не бывший для него Генералом, водил его в ведомственный Музей совпавших историй и показывал схемы творцов прошлого. Схема, что должна была породить искру между Марком Антонием и Клеопатрой, складывалась из десяти папирусных свитков длиной по десять метров, а ведь это ещё технически был второй продвинутый уровень! Пока ему, впрочем, хватало и двух с половиной стен с включением потолка. Такая схема вполне позволяла обозреть все подробности дела, учесть второстепенные детали, запланировать запасные варианты и задействовать мелкие нюансы, о которых при иной форме записи можно было бы случайно забыть. Правда, чтобы охватить всё взглядом и как следует подумать, Петру приходилось ложиться на пушистый ковёр посреди комнаты. Если Миша был дома, он звал его с собой — помочь с планом тот, конечно, не мог, но ему нравилось лежать вместе, утопая в глубоком мягком ворсе, и созерцать облака разноцветных убористых надписей и формул, клубящихся вокруг имён его нынешних подопечных, метающих молнии стрелок и перетекающих друг в друга в причудливом подобии узора. Порой их с Мишей плечи оказывались так вопиюще близко, что Пётр, не стерпев, приподнимался на локте и, опершись рукой о ковёр по другую сторону от Мишиной головы, целовал его — сначала нежно и невесомо, как бы спрашивая разрешения, а после — долго и с упоением, как хотелось всегда. Михаил отвечал, обвив его руками за шею и ероша непоседливыми пальцами кудри на затылке. Иногда Петру становилось этого мало, и он, оттолкнувшись локтем от пола, переносил вес на колени и вторую руку, нависая над Мишей сильнее и выталкивая между делом пуговицы его рубашки из петель. Иногда Арбатов гибко выгибался навстречу в желании оказаться ближе, а потом вдруг неуловимой подсечкой опрокидывал его на ковёр и доводил до полнейшего исступления. После они ещё какое-то время лежали, прижавшись друг к другу и уже нисколько не интересуясь архитектурой целенаправленных совпадений. Или почти не интересуясь. — Ты такой хороший, — разомлев после фейерверка страсти, сказал однажды Михаил чуть севшим голосом. И тут же, требовательно боднув Петра лбом в плечо, спросил: — Зачем ты такой хороший?.. — «Зачем»? — улыбнувшись, переспросил Пётр. Михаил, не желая менять слово на «почему», угукнул. — Ну… — протянул Пётр. — Так совпало, что ты будишь во мне всё самое лучшее. — «Совпало»? — переспросил Миша ему в такт. — Угу, — подражая ему, подтвердил Пётр. Михаил на какое-то время задумался. — Как думаешь, у творцов совпадений бывают свои творцы? — Иногда я думаю, что мы все — фрагменты чьей-то большой схемы, — поразмыслив, ответил Пётр. — Но эта схема так велика и сложна, что у нас есть время пожить по своему разумению. В комнате воцарилось молчание — торжественное и таинственное, как и полагается тишине, покрывающей секрет мироздания. Пётр разрушил его собственной усмешкой: — А потом мне кажется, что это было бы уже чересчур. «Некоторые люди, например, и сами чудесно справляются с переворачиванием жизни с ног на голову», — подумал Пётр, отчего-то вспомнив тот эпизод. Михаил — а речь шла, конечно, о нём, — продолжил стучать по кнопкам, оформляя бланки участия в очередной мудрёной инвестконференции на другом конце страны. Мероприятия у него всегда возникали с бухты-барахты и нередко портили им выходные. Но, следовало признать, своевременно. Например, грядущее вынужденное уединение сулило им обоим успехи в работе: Мише — карьерные, а Петру — профессиональные: он никак не мог придумать, как увлечь рисованием будущего родоначальника нового живописного жанра. Тот пока что трудился на фабрике, смотрел в свободное время телевизор и даже не помышлял о походе в картинную галерею, карандаше или хотя бы канале «Культура». Пётр целую неделю подстраивал обстоятельства так, чтобы на любимом канале его пока-не-художника показали интересный документальный фильм с биографиями выдающихся живописцев, но тот, скучающе поморщившись, переключился на боевик. Скрепя сердце, попытался заронить мысль об искусстве через искусно организованную ссору с женой, но его упрямец и тут оказался непробиваемым! Ему нужны были свежие идеи. Идти проторенным путём и подстраивать клиенту душевное потрясение через увольнение Петру не хотелось: он считал неправильным создавать у будущих почитателей художественного таланта впечатление, что фабрики и заводы не способствуют творчеству. — Уф, — отвлекая его от терзаний, выдохнул Михаил, — я наконец-то заполнил все бланки. — Поздравляю, — улыбнулся Пётр. Миша, потягиваясь, благодушно кивнул. — Мне сегодня всё утро страшно хотелось булочек с маком, — заметил он. Пётр помялся. — Кстати, об этом… Возможно, это побочный эффект одного из моих совпадений. Я мог немного переборщить с созданием атмосферы для жены клиента… — Или мне просто захотелось маковых булочек, — решительно перебил Михаил. — И знаешь, что? — Что? — подыграл Пётр. Миша, поднявшись из-за стола, приподнял уголки губ: — Я купил после работы мак. Знаешь рецепт теста, или мне поискать инструкцию, как к рису? — Эй, это были твои фантазии! — Пётр тоже вскочил на ноги и, изображая возмущение, попытался поймать Михаила в объятия. Миша, хохотнув, увернулся от рук. — Вот сейчас и проверим! — бросил он и направился на кухню. Пётр, глядя ему вслед, качнул головой в восхищённом неверии. Похоже, сегодня у них с лёгкой Мишиной руки спонтанный вечер выпечки. Это ли не прекрасно?