milky dreams

Кухня наполняется привычным шумом кипящего чайника, болтающего телевизора и громких голосов, обсуждающих планы на день. На огромном окне кружатся бумажные снежинки: какие-то идеально ровные, какие-то обычные, а какие-то по-детски кривые, но сделанные самыми кропотливыми ручками. На тюле висит гирлянда, в утреннем свете незаметная, но несомненно вдыхающая в атмосферу новогоднее настроение. В воздухе витает запах шоколадного печенья и тёплого молока, где-то рядом готово пищит микроволновка и заканчивает свою работу тостер. Феликс уже выверенным движением выключает телевизор, который никто не смотрит, и на фон ставит лёгкую музыку, где звенят новогодние колокольчики, поют остроухие эльфы и хохочет добрый Санта. Его руки — нежные и светлые — закатывают рукава кремового свитера и ножом аккуратно распределяют джем по тосту. Его отросшие волосы собраны в низкий пучок, на поясе плотно завязан фартук, а чёлку придерживает парочка разноцветных заколок со звёздами и котятами.  Он руководит на своей любимой уютной кухне, в которой знает каждый уголок: там лежит ложка, которой всегда удобно мешать растаявший шоколад, на полочке сверху живёт нежно-розовый венчик, на крючках-зайчиках висит пара трудолюбивых прихваток. А на его талии, совершенно неизменно, сколько бы времени ни прошло, остаются тёплые руки, сжимающие его крепче с каждым годом. — Хёнджи, кто сказал, что ты можешь отлынивать от работы и липнуть ко мне? — оборачивается Феликс, когда заканчивает своё творение.  На большой расписной тарелке, приютившись, лежат тосты с липким джемом, а рядом стоят две кружки с какао и сладкими-сладкими зефирками на нем в форме сердечка. — А тебе кто сказал, что ты можешь опять ходить без тапочек? — бормочет ему в плечо Хёнджин, потираясь о безумно вкусно пахнущую шею носом. — Твои голодные дети, — фырчит Феликс и выпутывается из этих огромных рук, прихватывая с собой тарелку и кружки.  Он выходит из кухонного гарнитура и направляется к большому столу, ставя завтрак на поверхность, украшенную скатертью со снеговиками. За ним уныло плетётся Хёнджин, вынужденный в свой выходной заниматься своим любимым делом: наряжать дом и украшать ёлку. Почувствовать вкус унылости ему не даёт ворвавшийся на кухню ураган: некое нечто, бегущее в слишком больших тапочках-зайчиках, с растрёпанными косичками и, наверное, десятью ярко-кислотными заколками на голове. Нечто описывает круг вокруг стола, чуть не сбивая увернувшегося Феликса, и спотыкается об палас, мягко приземляясь в надёжные руки, из которых пару минут назад так настойчиво вырывался омега. — Ари, будь осторожнее, — спокойно предупреждает Феликс, сдёргивая с себя фартук. Малышка дует губы и жмётся к отцу, так вовремя поймавшему её. Хёнджин сразу же к ней присоединяется и тоже дует губы, обиженно смотря на Феликса, так холодно отвергшего его. — У тебя кризис сорока лет, да? — вздыхает омега, но подходит к нему ближе, сразу же пойманный в капкан рук.  Феликс прижимается к нему, кладя голову на плечо, и не выдаёт Ари, цепляющую ещё несколько заколок на волосы Хёнджина. Тот, даже если почувствует, то вряд ли будет возражать. Всё же, он самый любимый папа на свете. После Феликса, конечно же. — Мне всегда восемнадцать, снежинка, — гордо отвечает Хёнджин, стоя посередине на кухне с непоседливым ребёнком на руках, в дурацком колючем свитере, который ему приветливо передал отец омеги, с ядовито-розовыми заколками на голове и с ворчливым супругом в объятиях. Ари на их разговоры не обращает внимания, рассматривает кучу безделушек на своих пальцах. Такие же яркие колечки с котятами, принцессами и другими персонажами детских мультиков.  — Папуля, смотри! — показывает она крошечные пальчики Феликсу, украшенные тонной колец. — Это мне купил папа, — хвастается она своим уловом. — Папа тебя балует, да? — хмыкает омега, но рассматривает внимательно колечки. — Вот это очень красивое, Ари, — указывает он на блестящего котёнка.  — Подарить тебе? — радостно спрашивает малышка, уже нетерпеливо снимая с руки кольцо и натягивая его на мизинец Феликса.  — Спасибо, милая, — целует её в макушку он, улыбаясь. Всё же, их ребёнок очень щедрый. Ари кивает и просит Хёнджина спустить её вниз, говоря, что она сама может сесть на стул без лишней помощи. Хёнджин улыбается на её важность и осторожно опускает, сразу же пытаясь захватить Феликса обратно в свои объятия. Но тот убегает, поспешно вынимая из духовки печенье, чуть не забыв надеть прихватки. Хёнджин же смотрит ему вслед, мысленно думая о том, как вечером притянет омегу к себе и устроит кусательно-целовательную терапию от занятости и вредности. Он петляет по дому, ищет все пути и углы, где Феликс мог бы оставить свои пушистые тапочки, чтобы принести ему их обратно. Хёнджин находит первый, а второй уже замечает в лежанке у кошки. Та так быстро его не отдаст, а воевать с когтями и клыками он явно не собирается.  Он направляется прямиком в их спальню, открывает большой платяной шкаф и находит чистые и приятно пушистые носки. С мордочкой медвежонка. Ноги несут его обратно на кухню, руки ловят возмущённого Феликса и сажают прямо на стойку. — У нас давно полы с подогревом, мне не нужны носки, — бормочет Феликс, но не отталкивает альфу. — Я знаю, но это не отменяет факт того, что ты ужасно мило выглядишь в таких носках, — говорит Хёнджин, когда растирает ему стопы. — У тебя всё равно постоянно холодные ноги, снежинка, — мягко улыбается он и натягивает носки на своё законное место. Феликс шевелит одетыми пальцами и удовлетворённо улыбается: неважно, сколько лет они вместе, сколько раз держались за руки или целовались — Хёнджин продолжает излучать заботу и обустраивать его комфорт. Феликс уверен, что не прогадал много лет назад, сказав заветное «Да». Не прогадал и тогда, когда в школе первым заговорил со спокойным альфой. Альфой, который теперь по всем писаным и неписаным законам его. Его муж. Омега соскальзывает со стола и невесомо целует его в губы, словно им и правда всегда восемнадцать и нет ни единого основания уставать друг от друга. Феликс не устаёт рядом с ним. Ему хорошо в уютном молчании, когда слов вовсе не нужно, чтобы чувствовать себя любимым. Хорошо, когда Хёнджин не делает многого: не сворачивает ради него горы, не высушивает реки и океаны, хотя, если бы Феликс попросил, он уверен, тот бы сделал и это. Но ему достаточно и лёгких объятий, поцелуя перед длинным днём и искреннего «Спокойной ночи, снежинка». Достаточно того, что у них на двоих в сердце теплится первая и долгая любовь, окрепшая с годами и перешедшая в толстую лозу, которую не порвёшь ничем. — Спасибо, — тихо шепчет Феликс, когда целует его ещё раз, прежде чем оторваться. — А теперь иди собирай ёлку. Хёнджин готов завыть. Он страдальчески корчит лицо, возводит брови к потолку и надеется на божью милость. Пока получает только кару.  — Этой ёлке уже сто лет от роду, она скоро развалится и облысеет, — бубнит Хёнджин, но идёт в сторону их огромной гостиной. — Ты тоже скоро облысеешь. Мне теперь и тебя не любить? — поторапливает его к ёлке Феликс, стуча по заду полотенчиком.  — Я не такой уж и старый. — Уже вижу, как с тебя сыпется песок, — подстрекает омега, подходя к столу и гладя по голове Ари, жующую тост. Хёнджин про себя хмыкает и доходит до шкафа, в котором пылится его ежегодная подруга: уже не такая пушистая, местами пыльная, но родная ёлка, которую Феликс отказывается менять, потому что она одна такая правильная, а все другие — страшные, некрасивые и неправильные. Ёлка в очередной раз чуть не стучит ему прямо по голове, но он героически ловит её и поправляет слипшиеся искусственные веточки, протирает от пыли и ставит туда, куда велел Феликс.  Омега тем временем выкладывает фирменные печеньки на прозрачное блюдце, зная, что скоро придёт их домашний, злой и страшный альфа, выпрашивать горячее печенье и максимально привлечь остальных к украшению гостиной. Почему-то именно эта комната их дома постоянно достаётся именно Хёнджину в качестве помещения, которое должен украшать он. Хёнджин законы своего омеги не оспаривает, но жаловаться себе всё равно позволяет, пусть и надеясь, что по затылку не прилетит угроза в виде мокрого полотенца. Хёнджин приземляется задом на пол, вываливает кучку игрушек: где-то старые, где-то уже новые, но все эстетичные, с рисунками ангелочков, котят, звёздочек и мишек. Есть даже белые и красные бантики, которые вешать на ёлку сложнее всего. Но Феликсу они нравятся, и Хёнджин не жалеет о потраченном времени на раскрутку и закрутку проволоки на них, чтобы зацепить их за пушистые веточки. Эта ёлка прожила с ними не одно Рождество, и альфа даже чувствует к ней какую-то привязанность, как к вещи. Как бы сильно ему ни надоело наряжать её, он никогда не согласился бы её выкинуть. Возможно, Феликс и по этой же причине отказывается расставаться с ней. Он тепло улыбается. Феликс. Омега, с которым он провёл большую часть своей жизни. Который подарил ему много своей трепетной любви, сладких поцелуев, постоянный запах молочно-карамельного коктейля, тёплые ладони, разминающие плечи после долгого рабочего дня, парные пижамы, мокрые посиделки в ванной с пушистой пеной и, наверное, самое главное — детей. Разных, похожих какими-то чертами на них самих, спокойных или шумных, но их. Их плод любви и долгой жизни вместе. Хёнджин вспоминает, как теплело в груди после сделанного предложения. Глупого, совершенно не романтичного, но такого искреннего, казавшегося правильной и единственной вещью на тот момент. И по сей день. Он помнит, как ещё несколько месяцев после, в те редкие моменты, когда ему удавалось проснуться раньше своей снежинки, он подолгу рассматривал кольцо на безымянном пальце, так красиво переливающееся в лучах солнца. Феликс тогда сладко сопел в подушку, цепляясь рукой за его кисть, наверняка видел хорошие сны, улыбался во сне, и Хёнджин был готов достать ему все созвездия с неба и расписать ими кожу — настолько он чувствовал, что любит. Так трепетно, так красиво, так без остатка.  Феликс тогда спал и даже не подозревал, что делал с Хёнджином в те моменты. Как он разрушал его раз за разом, а потом собирал заново, словно старинную башню. Как он забирал и отдавал, как был ценим и защищён. Хёнджин всегда дожидался едва заметного шевеления кончиками пальцев, лёгкого трепета ресниц, сморщенного носа и приоткрытых карамельных глаз. А потом всегда целовал веснушчатые плечики, смущённое от ранних ласк ушко и гладил по спутанным светлым волосам, шепча уйму нежных и порой несуразных слов, будто само пробуждение Феликса ото сна являлось великим событием, достойным целого утреннего ритуала. И только после того, как омега протирал сонные глаза, Хёнджин брал его за руку и долго смотрел на помолвочное кольцо, целуя его и нежные пальчики, так часто оказывающиеся в муке. И такие чувственные моменты остаются в сердце и в голове навсегда. Они копятся, собираются в плёнку фотоальбома, пока события летят незаметно: окончание учёбы, свадьба, медовый месяц, карьера, первый ребёнок, новый дом, а там где-то рядом — и второе рождение чуда. Хёнджин помнит каждое, будто это произошло вчера. До сих пор чувствует, какими вкусными были губы Феликса в их первый поцелуй в качестве молодожёнов, теперь знает, где ошибся тогда на работе, и до сих пор помнит, как крепко может сжать его руку омега, старательно выталкивающий из себя новую, отчаянную жизнь, слышит, как пронзителен первый крик младенца. Время бежит, словно вода, и Хёнджин не замечает, как украшает всю ёлку. Пальцы, постоянно цепляющие тяжёлые ёлочные игрушки, бантики и гирлянды, покраснели на кончиках, в горле пересохло от воспоминаний, а сам он противно вспотел в таком же не особо приятном свитере, который был намеренно таким колючим и не дышащим. Хёнджин уверен, что отец Феликса всё ещё недолюбливает его, но зато очень любит внуков, частенько задаривая их подарками. А потом Феликс говорит, что это Хёнджин их балует. Он тяжело поднимается с пола, отряхивает обычные клетчатые домашние штаны и замечает Феликса, который сидит на диване, как король, и жуёт мандарины, читая книгу. Хёнджин садится к нему рядом, приобнимая за талию. В последнее время он слишком часто хочет внимания от Феликса, и, скорее всего, дело в приближающемся гоне, во время которого он буквально хочет сожрать омегу. Феликс кладёт ему голову на плечо и чмокает в щёку, почти не отрываясь от чтения.  Хёнджин ценит такие моменты, когда их наконец-то окружает тишина, в камине мягко потрескивает огонь, его ноздри наполняет любимый карамельный запах, а Феликс сидит рядом, прильнув к нему почти всем телом. Их жизнь размеренная, спокойная и тихая, совсем не утонувшая в быте и проблемах, когда два взрослых человека умеют разговаривать. У них случаются ссоры, даже порой сильные, когда молчание режет воздух, а обида выходит наружу. Но Хёнджин знает, что они оба придут к пониманию спустя время и решат конфликт. Не это ли картина счастливой и спокойной жизни, о которой он так мечтал когда-то? — Мы с тобой уже совсем как старики, — рассуждает он, сбивая Феликса с чтения. — Тебе же вроде совсем недавно было восемнадцать, — подкалывает его омега. — В восемнадцать тоже можно быть стариком, — щиплет его бок Хёнджин. — Может быть, мы слишком скучно живём? Постоянно сидим дома. — Мне кажется, что постоянный отпуск каждые полгода это компенсирует, — хмыкает Феликс, перелистывая страницу. — У тебя уже старческий маразм, Хёнджи?  Хёнджин утыкается ему в затылок и кусает в челюсть вместо ответа. Ему перекинуло за сорок, но он уверен, что всё ещё в отличной форме, даже если омега продолжает шутить про то, что он старикан. Феликс выглядит ещё краше него — Хёнджин постоянно ему это напоминает и не перестаёт одаривать всё его тело поцелуями, пусть и иногда омега совсем немного стесняется: растяжек, возраста, ставшего мягче тела. Хёнджин не перестаёт его любить, не перестаёт восхищаться и благодарить. Лестница скрипит под телом, ступеньки стучат от шагов, и они оба поворачивают голову в сторону возникшего тела. Ёнсу широко зевает и потирает глаза рукой, спускаясь со своей комнаты вниз, где его ждёт приготовленный заботливым папой завтрак и гиперактивная сестра, задающая ему сто вопросов в секунду. Он поправляет домашнюю кофту, тихо говорит «Доброе утро» и проходит в ванную, продолжая зевать.  Ёнсу уже шестнадцать, он не отличается сильной общительностью, позитивностью или даже яркостью эмоций. Хёнджин его понимает: он сам был таким же в подростковый возраст, остался таким и по сей день, но теперь уже только за границами их дома. Феликс легко улыбается, когда Ёнсу идёт на кухню жевать приготовленные им тосты. Хёнджин хмыкает и чмокает омегу в макушку, когда видит этот счастливый блеск в глазах. Дети у них и правда вышли чудесными. Для Хёнджина это главная гордость в жизни.

🍨🍨🍨

Время переваливает за час дня, когда Хёнджин вновь находит своё место на диване в гостиной в поиске хорошего сериала, пока Феликс рядом с ним тоже придирчиво осматривает каталог и вяжет пушистый свитер. Новая страсть, которая не обошла стороной ни одного члена семьи. Вот только у Феликса они всегда пушистые, мягкие, приятные на ощупь, словно действительно держишь в руках облако или целого барашка. Хёнджин обожает его свитеры, носит все, которые омега связал для него, и не упускает возможности действительно ими похвастаться. Обычно Феликс выбирает светлую пряжу, до сих пор имея пристрастие к кремовым, бежевым и белым оттенкам, пока сам Хёнджин отдаёт неизменно выбор к темноте. Поэтому для него Феликс всегда выбирает что-то обсидиановое, чёрное или тёмно-синее.  Хёнджин после душа, как раз, сидит в новеньком. Чёрном, пушистом и до невероятности приятным к телу. Его рука привычно и беззаботно покоится на диване за плечами Феликса, тихий шелест спиц, бьющихся друг о друга, влетает ему в одно ухо, другим он слышит крадущиеся шаги. Он подозрительно щурит глаза, но спустя мгновение незаметно открывает обратно. Тайна, идущая в тёплых носках с оленями, нападает на него сзади, пытаясь повалить на ковёр. Хёнджин, давно приметивший знакомые шаги, уворачивается и скидывает Ёнсу на пушистый пол, получая тычок локтем от Феликса. — Угробишь нашего сына — будешь следующим, — угрожает тот, поправляя очки на носу. Хёнджин тушуется, но помогает подняться их ребёнку, который тихо смеётся. Очередные уроки самообороны, которые чаще всего превращаются в шуточные перепалки и, как называет Феликс, скачки двух обезьян. Хёнджин не верит в это, но точно знает, что Ёнсу пошёл в него. По крайней мере, характером, потому что внешностью он почти точная копия Феликса, если не считать отсутствие веснушек и кучи родинок на теле, доставшихся от Хёнджина. Но всё же он омега. Уже подросток, испытывающий иногда перепады настроения, боящийся будущего и экзаменов, ищущий себя и своё место в мире. Хёнджин подтолкнёт его к своей мечте, направит в нужное русло и даст первую опору в жизни, если Ёнсу это нужно будет и он это примет. Он знал, что однажды их дети вырастут, читал много книг про воспитание, много говорил с Феликсом и всегда был готов помочь и не дать упасть. Он будет рядом, чтобы его дети были счастливы.  С Ёнсу у них образовалась крепкая связь и тёплые взаимоотношения: разговоры и социализации, странные уроки по самообороне, которые всё же не прошли даром, когда его однажды вызвали в школу, постоянные шуточки над Феликсом и одно наказание на двоих от него же. Кабинет Хёнджина, построенный им для души и являющийся единственным тёмным помещением в их доме, давно является игровой комнатой, где большой телевизор, новая приставка и мини-холодильник с газировкой. В нём же они и провели бесчисленные бои в играх, засиживались до поздней ночи, пока не приходил недовольный Феликс, тащащий его в спальню, потому что ребёнку утром в школу, а сам он не может уснуть без Хёнджина рядом. Омега его подолгу отчитывал, пока не засыпал на надёжном плече, сопя ему в шею своим щекотливым дыханием. Хёнджин боялся стать плохим родителем. Боялся, что где-то не справится, перегнёт палку или, наоборот, что-то упустит. И он был уверен, что всё же ему удалось стать счастливым отцом и стойкой опорой для своих детей. Ровно до того момента, пока в их жизни не появился Хан Хёну. Бесячий, до безобразия спокойный, немного отстранённый и тихий альфа, таскающий его любимому сыну невкусные конфеты и страшные цветы. Конечно, такими они были для него. Феликс же радостно улыбался, гладил Ёнсу по голове и поздравлял с первой симпатией, в сотый раз рассказывая их собственную историю. Альфа, конечно же, сначала молчал. Причём молчал очень долго, когда рассказы сына постепенно становились только о том длинном мальчишке, о том, что от того вкусно пахнет и он всегда таскает ему всякие сладости. Хёнджин вздыхал. Как будто Ёнсу дома не хватает конфет и вкусных запахов от ароматизаторов. Он не планировал быть таким же, как отец Феликса, не планировал заставлять страдать бедного парнишу так же, как страдал и он. Но у него не получилось. Как оказалось, то он просто боится. Сидит сутками в интернете, читает кучу историй от несчастных омег, статистику преступлений, разводов и бедность. Ему никогда так не было страшно, как при воображении того, что его маленький сын будет жить в нелюбви и насилии, что непутевый альфа поднимет руку или будет как-то ограничивать, а Ёнсу даже не сможет позвать на помощь. Хёнджин готов уже сейчас оторвать руки несуществующему альфе и запихнуть их в нежное место. Вот и сейчас. Ёнсу сидит рядом с Феликсом, откинувшись на подушки, и рассказывает о том, что сегодня Хёну позвал его на первое свидание. Он смущённо перебирает пальцами подол футболки, всё время отводит взгляд, чувствуя, что ему просто неловко рассказывать о чём-то таком, что хотелось бы сохранить внутри себя. Ёнсу неловко улыбается и тихо просит папу помочь ему собраться, чтобы выглядеть прилично, а не надевать что-то в своём обычном стиле, где всё какое-то рваное и несуразное. — Ты думаешь, что он будет обращать внимание на твою одежду? — ласково улыбается Феликс, трепля сына по макушке. — Мне кажется, что ты ему нравишься и в своей привычной одежде. Но если ты сам хочешь в этот раз попробовать что-то новое, то я помогу. Ёнсу прислушивается к советам папы, но всё равно кивает, будто и правда хочет отойти от привычного вида. — А куда идёте? — спрашивает омега, разглаживая складки на своих мягких штанах. — В кино. — Как банально, — фыркает тихо Хёнджин, за что получает тычок в рёбра от Феликса, сидящего рядом. — Ты меня тоже в кино водил, так что не возмущайся. Ёнсу от их привычной перепалки улыбается, когда Хёнджин закатывает глаза и отворачивается от нотаций. К тому, что папа явно недолюбливает Хёну, он тоже привык и старается не реагировать сильно негативно. Разве только иногда горит ушами и радуется, что рядом нет предмета обсуждений. А он уверен, что Хёнджин не постесняется выразиться и при нём. — Он зайдёт за мной, — вспоминает Ёнсу, предупреждая заранее. — Во сколько? — спрашивает Хёнджин, глядя на свои часы. — В пять. — Отлично, как раз успею поставить к дому наряд полиции. — Хван Хёнджин, ещё одно слово, и ты сегодня будешь спать во дворе, — угрожает пальцем Феликс, уходя в сторону кухни, чтобы подлить в кружку тёплого чая и заодно помочь Ари натянуть на себя носок с медвежатами. — Пап, он правда хороший, — пытается договориться с внутренним эго Хёнджина Ёнсу и получает саркастично поднятую бровь. — Снежинка твоему деду тоже так говорил, а потом тот сделал из моих джинс решето, — поучительно говорит альфа, понимая, как ужасно звучит сравнение с тем, кто знатно помучил его. — Главное, что не из тебя, — хмыкает Ёнсу, тоже уходя следом за Феликсом. Хёнджин, кажется, даже перестаёт злиться на отца омеги. Наверное.

🍨🍨🍨

Хёнджин не то чтобы считает себя обиженным жизнью, но, возможно, так и есть. Хотя, как будто бы, ему стоило давно простить всё, ведь он действительно всё равно вышел победителем. У него прекрасная и счастливая жизнь с любимым омегой, двое чудесных детей и огромный дом, купленный за его честный труд. По этому же дому гуляют пушистые кошки, топают детские ножки в меховых носочках, ступает тихими шагами самый нежный на свете супруг, принося за собой запах выпечки и карамельного бисквита. А он всё равно уже второй час ходит и хмурится, готовясь ко встрече с альфой своего же сына.  Он увидит его в первый раз и надеется, что и в последний. Хёнджин, правда, старается принять эту ситуацию нормально, но он просто переживает. Смотрит неинтересный сериал, вытирает пыль на книжных полках, где хранится куча дневников Феликса и любимые книги, в стрессе чистит тарелку мандаринов, приводя этим омегу в ужас. — Феликс увидит и из тебя фарш сделает, — подходит к нему Минхо, заехавший по пути к ним в гости. — Они же засохнут и будут невкусные. — Новые куплю, — отмахивается он. — Так переживаешь, словно это у тебя первое свидание. Минхо садится рядом с ним на кремовый диван, по-хозяйски разваливаясь. Он, имея статус любимого друга семьи, частенько заходит в гости, чтобы подколоть Хёнджина и увести с собой печеньки Феликса. — Да я даже на своё так не переживал, как на это. — Ёнсу уже достаточно взрослый, чтобы ходить на свидания. Ты его всё равно от всего не спасёшь, — хватает одну мандаринку Минхо. — Я знаю. Мне снежинка это вместо «Спокойной ночи» и «Доброе утро» в постели шепчет, — бросает кожуру в корзину альфа, стараясь не касаться себя липкими руками. — А, совсем всё туго уже? По-другому не встаёт? — по-кошачьи ухмыляется тот. — Шёл бы ты на… — начинает Хёнджин, когда в гостиную заходит суетливый Феликс. — Домой. Тот торопливо перекладывает одну вещь на другую, что-то берёт и так же молча выходит. Оба альфы переглядываются и пожимают плечами, откидываясь на спинку диванчика. Хёнджин тянется к влажным салфеткам, чтобы стереть с пальцев сладкий сок от раздавленных кое-где мандаринов. — Как Джисон? — нарушает молчание он, тщательно вытирая между пальцами. — Пишет свои песни, как и всегда. Думаем, куда бы съездить на эту зиму, чтобы не праздновать дома.  — Мм, — мычит Хёнджин, кивая. Поездки — это хорошо. Раздаётся звонок. Дверная трель разрезает пространство, и Хёнджин тяжело встаёт с дивана, нехотя идя в коридор. Минхо сзади него утешительно машет и подтягивается, пока альфа нарочито медленно идёт к двери, зная, что сын с Феликсом на втором этаже играют в симулятор переодевалок. Он всё же доходит до двери, лениво открывает ворота, а потом и вход в дом, оглядывая гостя. Выглядящий слишком массивно для шестнадцатилетнего, высокий, с немного смущённым лицом, абсолютно ничем непримечательный альфа. Тот подмечает выглядывающего из дверного проёма Хёнджина и идёт немного быстрее, неловко останавливаясь прямо перед ним. — Здравствуйте, господин Хван, — судорожно начинает тот, явно не ожидая, что с порога его встретит кто-то из взрослых. — Я Хан Хёну. — Хан? — хмурится Хёнджин. — Знаешь, я бы не стал доверять человеку с фамилией Хан.  — Я пришёл за Ёнсу, — тихо бормочет Хёну, желая втянуть голову в плечи. — Что? — нарочито переспрашивает альфа, спуская ухо к парнише.  — Я пришёл за Ёнсу, — громче повторяет. — Сколько тебе лет?  — Мне шестнадцать, господин Хван, — юноша колеблется, но Хёнджин продолжает допрос. — Ну, а на вид все тридцать, — недоверчиво бормочет Хёнджин, сканируя его своим взглядом. — Покажи документы. — У меня нет с собой, — немного заикаясь, отвечает Хёну. — У тебя нет документов? Что же ты за человек, — на секунду альфа раздумывает, насколько умно будет прижать того к стене и обыскать на наличие документов или опасных предметов.  — Эй, ну кто там? — подходит к ним Минхо, устав ждать на диване. — Хан Хёну, — небрежно кидает Хёнджин, складывая руки на груди. — Какой ещё Хёну? Ты его по-другому называл, — подключается Минхо и тоже с подозрением смотрит, автоматически принимая сторону Хёнджина. Вдруг, он бы тоже так реагировал, если бы у него были дети? Хёнджина и так никто не поддерживает. — Он хочет пойти с Ёнсу в кино. — Чего тебе надо, Хёну? — прислоняется он к дверному проёму. — Я иду с вашим, — запинается тот и быстро поправляется, — С его сыном в кино.  — Хочешь с Ёнсу в кино? Сколько тебе лет?  — Шестнадцать. — Чёрт, а на вид все тридцать, — с прищуром осматривает его Минхо. В принципе, Хёнджина тоже понять можно. Наверное. — Это Минхо, — представляет его Хёнджин. — Ты умеешь драться? — спрашивает тот, а на неуверенный кивок вываливает кучу вопросов. — Ты умеешь? Я тебе не верю. Хрена с два. А вдруг его кто-нибудь обидит? Он мне племянник, вдруг его кто-нибудь обидит, а ты не умеешь драться. Если ты не умеешь, то я его не отпущу, — грозит Минхо пальцем, пока Хёнджин утвердительно кивает, подыгрывая спектаклю. — Это дядя Ёнсу, ясно? Он только что отмотал срок, — продолжает байку он. — Ты чего про мои дела рассказываешь? — поворачивается к нему Минхо, хмуря недовольно брови. — Его прозвали… — начинает Хёнджин, когда тот его перебивает, доставая ствол — работа в полиции даёт преимущества. — Я только что откинулся и больше я не сяду! — хрипит Минхо таким голосом, что становится жутко, и размахивает пушкой. Хёнджин готов ему дать оскар. Минхо внимательно анализирует вздрогнувшего подростка и наклоняется ближе к нему. — Что это с тобой? Кажется, ты струхнул. Ты что, впервые пушку видишь? — крутит в руках тот рабочий пистолет. — Минхо, завяжи перед мальчишкой стволом махать, — встаёт в позицию «защищающего» Хёнджин, придерживаясь их импровизации. — Хорош меня перебивать, — рычит на него тот. — Вали с дороги, увидишь меня — беги, — угрожает в последний раз Минхо, запихивая ствол обратно. Хёнджин складывает руки на груди, собираясь задать финальный вопрос. — С альфами любовью занимался?  — Нет, господин, — младший альфа аж побледнел. — А хотел бы? Хёну перед ними молчит, не зная, куда себя деть, пока и на его долю не приходит спасение. И смертная казнь Хёнджина.  Феликс, пугающе спокойный, здоровается с Хёну, делая тому пару комплиментов, чтобы смягчить слова двоих идиотов, и внезапно хватает их двоих за уши, утягивая за собой в сторону гостиной. Хёнджин жалобно скрипит, Минхо говорит, что это он виноват, а Ёнсу уходит с этим альфой, который дарит ему смятый от нервов букетик цветов. Хёнджин, скрученный в три погибели из-за своего же омеги, кричит вдогонку: — Приведи его до восьми домой, если опоздаешь хоть на минутку… — он не заканчивает фразу. Их обоих толкают на диван, и Хёнджину кажется, что ещё немного, и Феликс принесёт для них ремень и скажет снимать штаны.

🍨🍨🍨

— Ты же знаешь, он меня ужасно раздражает, — цокает Хёнджин, растирая кожу ладонями. — И что Ёнсу в нём нашёл? Он слишком взросло выглядит для нашего сына. На тёмном потолке их спальни плывут круги от тёплого света торшера. Полумрак шёлковой фатой накрывает комнату, тихий шелест от тюля гудит по углам, и луна, светясь в вальсе снежинок, заглядывает в окно, подглядывая за чужой жизнью. В спальне стоит кромешная тишина, нарушаемая только недовольным ртом Хёнджина и небольшим скрипом кровати, отжившей своё. Альфа в раздумьях смотрит на потолок, хмурит тёмные брови и сильнее сжимает руки, словно хочет слепить из них кулаки. — А ведь он даже документы не показал. Вдруг он педофил? — ещё больше сводит к переносице брови он.  — Сомневаюсь, — задыхаясь, отвечает Феликс, уставший от этих разговоров. — Тебя сейчас именно это волнует? — Конечно, — почти сразу говорит Хёнджин, переводя внимание на омегу, который смотрит на него и, кажется, выглядит ещё недовольнее, чем он сам. — А почему не должно? Это наш ребёнок, я беспокоюсь за его сохранность. Меня больше удивляет, почему ты молчишь. Феликс на нём тяжело вздыхает, продолжая покачиваться. Его руки помогают самому себе, опираясь на грудь Хёнджина, бёдра ритмично поднимаются, пока хотя бы он пытается заняться сексом нормально. Альфа видит, как соблазнительно стекает капля пота по животу, как влажная кожа приятно блестит в полумраке, отображаясь на свету, и как широко распахивает чертовски пухлые губы Феликс, каждый раз, когда его член ударяется по сладкой точке внутри, заставляя омегу сжаться и ногтями провести по его груди. Хёнджин проводит по веснушчатым бёдрам, сжимая их и помогая запыхавшемуся омеге. Тот тихо стонет, когда альфа наконец-то встречно толкается и гладит своими большими ладонями его талию. Он наклоняется вперёд, теперь выдыхая прямо в рот Хёнджина, и целует его, перед этим проведя языком по нижней губе. Они сталкиваются в вихре нежности, влажных чмоков и распухших губ. Хёнджин мычит от наслаждения и вбивается в него посильнее, заставляя Феликса вцепиться в изголовье кровати и заскулить, прогибаясь в спине, когда головка из раза в раз касается так правильно и делает так приятно. Хёнджин целует его в шею, пока Феликс находится так близко, и излюбленно шепчет на ушко парочку комплиментов, запас которых истратил за много лет совместной жизни. Он старается придумывать нужные, иногда нелепые, но самостоятельно и всегда искренне — он знает, омеге это нравится. Феликс возвращается обратно, садясь на его бёдра и подмахивая своими. Его ноги начинают дрожать, пальцы сладостно сжиматься в предвкушении оргазма, который бежит по кончикам подушечек, остро ощущается на языке и заставляет его нутро сжиматься вокруг члена, царапая грудь Хёнджина в страсти. Феликс делает ещё парочку движений, его ресницы трепетно дрожат, нижняя губа втягивается в рот, а собственный член капает на живот, когда он готовится к завершению. — Знаешь, и всё равно этот Хёну мне не нравится. Может, ты поговоришь с Ёнсу? В таком вопросе он тебя точно послушает, — опять начинает Хёнджин, и Феликс психует, понимая, что не смог кончить. Его настроение исчезает сразу же, он угрюмо хмурится и сразу же слезает с встрепенувшегося Хёнджина. Между ног ещё приятно ноет, когда он ложится на свою сторону кровати, отворачиваясь от альфы и накрываясь одеялом, словно собрался спать. — Снежинка, ты чего? — начинает тот, поняв, что облажался и выбрал не лучшее время для разговоров. — Ничего, — рявкает омега. — Мне же очень нравится, когда мой муж в постели говорит про малолетнего альфу и у него при этом стоит. Хёнджин поворачивается к нему, осторожно пролезает под одеяло, льнёт голой грудью к такой же нагой спине и аккуратно обнимает за талию, словно находится в одном вольере с огромным тигром. Он в извинениях целует молочные плечики, покрытые крошками-веснушками, и прижимается ближе. — Стоит, потому что мои глаза смотрят только на тебя. Даже если мозг не работает, — тихо шепчет Хёнджин, продолжая покрывать мокрыми поцелуями плечи, бледную шею и розовое ухо. Феликс медленно расслабляется и стонет в подушку, когда альфа опять в него входит, раздвигая податливые и мягкие стенки.  — Тебе лучше хорошо постараться, чтобы я не был разочарован, Хёнджи, — сдаётся омега, подставляясь под короткие толчки. — Я буду вести себя послушно, — обещает тот, прижимая Феликса к кровати.

🍨🍨🍨

Феликс, уже удовлетворённый и уставший, лежит на плече Хёнджина, тяжело вздыхая. Пот неприятно липнет к телу, и он очень хочет помыться, но всё же понимает, что сейчас ему нужно разрешить один вопрос, прежде чем идти в душ. Тело приятно ноет, конечности не слушаются, но он поворачивается к такому же взъерошенному Хёнджину, шея и грудь которого исписана его укусами за непослушание и плохое поведение. — Понравилось, снежинка?  — Не надейся, — фыркает он, утыкаясь носом ему в щёку. — Конечно, понравилось, я же не просто так за тебя замуж вышел. Хёнджин в ответ мычит, поглаживая его по влажным волосам. Его сейчас уже не волнует ни альфа, ни приближающееся Рождество, ни ёлка, которую могут по частям разодрать их кошки, судя по шуму, раздавшемуся снизу. — Ты хотел поговорить про парня нашего сына, — начинает Феликс, заранее зная, что ступает на опасную дорожку. — Он пока не парень, — закатывает глаза Хёнджин. — Этот сопляк собственного отражения боится, а ты думаешь, что он ещё и встречаться нашему сыну предложит. — Сегодня предложил. Наступает кромешная тишина. — Гадёныш, — недовольно шипит Хёнджин. — Почему тебя это так беспокоит? Не порть жизнь нашему ребёнку, ты же помнишь, как страдал я. Мне бы не хотелось, чтобы Ёнсу был под такой же чрезмерной опекой, — Феликс водит пальцем по его груди и закидывает на него ногу. — Потому что я переживаю, Феликс. И теперь понимаю твоего отца, пусть и сам огрёб по полной от него.  — И что? Разве это хоть как-то помешало тебе в итоге остаться со мной?  — Он просто меня испытывал, — пожимает плечами Хёнджин. — Сейчас я уверен, что он меня проверял: временем, терпением. Наблюдал за моими намерениями и чувствами к тебе, — рассеянно водит по волосам омеги Хёнджин. — Был ли в этом смысл? — Он бы не отдал тебя мне, если бы не был уверен, снежинка. И я не отдам Ёнсу, пока не убежусь, что всё в порядке. — Если бы не отдал отец, то я бы сам сбежал. Мы не вправе не доверять чувствам нашего сына, особенно если это любовь, — тихо вздыхает Феликс. — У Ёнсу первая влюблённость, и даже если Хёну окажется ужасным, то он всё равно будет закрывать на это глаза или не замечать. — Хочешь сказать, что любовь бросает пыль в глаза? — Хочу сказать, что он взрослеет и самостоятельно принимает решения. Он имеет право ошибаться, влюбляться не в тех людей и разочароваться. Наша же задача — всегда его поддерживать и оберегать. — Я оберегаю, — возражает Хёнджин. — В пределах нормы, а не маниакального желания запретить любому альфе приближаться на расстояние ближе десяти километров. — Могу снизить лимит до девяти с половиной.  Феликс снисходительно смеётся и прижимается к щеке Хёнджина с поцелуем. — Просто подумай над нашим разговором, хорошо? Тем более, что мы договорились с Ёнсу, что тот может позвать своего парня к нам на вечер кино. Присмотрись к нему, — сбрасывает на него эту бомбу Феликс и уходит поспешно в ванную, чтобы не слышать все возмущения. — Это семейный вечер! — кричит ему вдогонку Хёнджин, плюхаясь в отчаянии на подушки и закрывая рукой лицо.

🍨🍨🍨

Хёнджин долго ворчит. Противится и впервые не ждёт выходные, отмахивается от выбора фильма, пьёт литрами тёплое молоко и чистит горы мандаринов, от раздражения разбирает и собирает ёлку заново, словно цикличные действия заставят его мысли затухнуть. Он не хочет делить с незнакомым школьником свою семью, своего сына, свой дом и свою традицию, не хочет даже сажать на свой диван, являющийся единственной вещью, которую он выбрал сам — и без помощи Феликса. Руки крутят обручальное кольцо на пальце, сам он ходит из комнаты в комнату, жуёт зубочистку, раздавливая древко зубами, и психует, когда не удаётся выиграть в игре. Феликсу кажется, что сейчас Хёнджин метнёт консоль в экран телевизора. Сегодня утром они съездили, как обычно, за покупками, запаслись набором снэков и газировки для фильма, выбор которого остался за Феликсом. Омега ещё никогда не видел Хёнджина таким раздражённым. Он хмурился сильнее обычного, везя тележку через стеллажи, угрюмо молчал или отвечал на вопросы безразличным мычанием. Ладони его слишком крепко сжимались, и на этот раз Феликс даже не стал спорить, кто донесёт пакеты до машины. Хёнджин их просто забрал, в душе наслаждаясь тем, что Феликс не отбирает у него тяжёлые пакеты. Он не хочет, чтобы тот таскал малейшую тяжесть, учитывая, что после второго ребёнка у него появились проблемы со спиной. Феликс же, как и в прошлом, готов драться, чтобы нести свои пакеты самостоятельно. Единственный, кто без малейшего возмущения и даже с радостью отдаёт свой багаж Хёнджину — Ёнсу. Тот спихивает всё: сумки, рюкзаки, чемоданы, пакеты и в детстве даже себя, просясь на ручки. И Хёнджин всегда брал всё, что предлагали, пропуская нотации Феликса мимо. А теперь его сумки таскает какой-то Хан Хёну. Или тот наконец-то снимет с себя маску и заставит всё тащить Ёнсу. Хёнджин сжимает кулак. Феликс, наблюдающий за сухими эмоциями на лице своего альфы, отталкивается от порога и ступает по мягкому ковру к нему, развалившемуся в кресле-мешке. Он не садится рядом, не льнёт к плечу, а плюхается прямо на колени, обвивая шею руками. Хёнджин моргает, слишком долго пялившийся в экран с надписью «Game over», и автоматически гладит Феликса по талии, забираясь руками под пушистый свитер и прикасаясь к тёплой коже. — Злишься? — тихо спрашивает он, прижимаясь головой к плечу альфы. — Скорее недоволен, — вздыхает тот. — Обязательно звать его так рано на наш вечер?  — Он уже полгода ухаживает за Ёнсу, — замечает Феликс. — Минимальный порог — пять лет, — фыркает Хёнджин, когда омега поворачивает его за щёку на себя. Смотрит своими тёплыми, карамельными глазами, похожими на две зефиренки, которые так любит его Феликс добавлять в какао. Он гладит его по мягким волосам, всегда отрастающим так быстро, проводит кончиком пальца по острой скуле и им же приподнимает его подбородок. Феликс очерчивает нос, контур губ, родинку под глазами и запускает ладонь в затылок, притягивая к себе. Целует так сладко, любит так нежно и успокаивает так правильно. Много не говорит — знает, что Хёнджин и без того всё понимает, но над чувствами своими властен быть не может. Феликс не осуждает. Он сгладит углы там, где надо, поможет тогда, когда нужно будет, и крепко возьмёт его за руку. Хёнджин тоже любит. Тоже держит и хочет быть лучшим: мужем, отцом, спутником. Столько лет, а ему кажется, что потолок ещё не пробит, что есть, куда стремиться. Даже если Феликс уже в его руках, податливый и тёплый, он всё равно хочет для их семьи большего и лучшего. Но иногда не может противиться своим эмоциям: он злится и не доверяет, он боится и не хочет ошибаться. — Люблю тебя, снежинка, — утыкаясь лбом в лоб, шепчет Хёнджин в губы. — И я тебя, Хёнджи, — отвечает Феликс, опять целуя. Как бы ни было страшно, неприятно и грустно, но они всегда будут друг у друга. Время течёт, ускользает сквозь пальцы, бежит от них, оставляя позади. Они наблюдают за чужими взлётами и падениями, за первой любовью, за чувствами, за тем, как их дети делают первые шаги и впервые падают на нетвёрдых ногах. Часы вспять не обернуть, молодость не бывает вечной, она сменяется мудрым опытом и наделяет итогами. Хёнджин рад, что его итогом остаётся счастье вместе с Феликсом, жизнь с ним и его теплом, с его мягкими ладонями, нежными губами и шелковистыми волосами. — Фу! Они целуются! — визжит Ари, подглядывая из незакрытой двери и убегая в сторону Ёнсу, выходящего из кухни. Феликс моментально реагирует и закрывает лицо Хёнджина рукой, не давая целовать его дальше, тогда как альфа смеётся ему в ладонь, оставляя на ней невесомый поцелуй.

🍨🍨🍨

Хёнджин, скрестив руки на груди, недовольно сидит посередине дивана. Его взгляд хмур, особенно когда Феликс рядом с ним ему мило улыбается, пытаясь ободрить, словно это не он усадил его прямо с этим Хёну, который даже не поглядывает на него, тихо шепчась о чём-то с хихикающим Ёнсу. Во-первых, Хёнджину не нравится, что они смотрят «Гарри Поттера» с этим парнишей. Они тратят свою любимую вселенную на какого-то сопляка, который в их доме появился во второй раз и сумел как-то очаровать всех. Во-вторых, ему не нравится мешающий шум со стороны, ведь это неуважительно — мешать смотреть фильм. И неважно, что до этого они с Ари тоже хихикали, и их всё время одёргивал Феликс. Он хмуро смотрит на экран, боковым зрением поглядывая на двоих подростков. И ведь прямо на его диване! На любимом!  — Феликс, а может, его посадить на пол? — наклоняясь к омеге, шепчет Хёнджин, получая тычок в рёбра и недовольный взгляд. — Я тебя сейчас посажу, будешь как собака, а то у тебя прямо талант быть сторожевым псом. Хёнджин фыркает и хочет несильно укусить его за ухо, сдерживаясь, потому что рядом дети. Зато вот кто-то вообще не сдерживается! Он видит, как чужая и наглая ладонь скользит к талии Ёнсу и притягивает к себе, когда он буквально пыхтит от раздражения. — Хёну, а ты знаешь, что руки, в отличие от волос, обратно не отрастают? — мимоходом говорит Хёнджин, стараясь делать вид, что его мало волнуют чужие поползновения. — Извините, господин, — сразу же реагирует тот, отдёргивая руку, словно ошпарился. — Господин? Хёну, тебе не стоит так формально разговаривать. Мы же не в армии, — пытается выстроить дружную атмосферу Феликс. — Пока, — хмыкает Хёнджин, утыкаясь в экран в попытке расслабиться. Феликс прижимается к его плечу щекой, мимолётом чмокая, чтобы не злился сильно. Это срабатывает — всегда срабатывает — и Хёнджин на время успокаивается, потираясь носом о его макушку.  Часы тихо шелестят стрелками, отстукивают свой ритм, под ёлкой подтягивается кошка, ложась на спину и выставляя пушистый животик кверху, телевизор транслирует вторую часть легендарной франшизы, мягко окутывают тьму фонарики от гирлянды. Хёнджин чувствует только ладонь Феликса в своей, его лёгкий и ненавязчивый молочно-карамельный запах, желая поскорее лечь в постель и уткнуться ему в шею, чтобы вдыхать и не думать о том, что рядом сидит раздражающий парень его сына.  Ари заметно клюёт носом, прижимаясь к тёплому боку Феликса, который тихо предлагает той пойти спать в кровать. Девочка противится, потому что не хочет пропускать их вечер и хочет подольше посидеть, поэтому омега мягко улыбается и затаскивает её к себе на руки, чтобы она заснула и была рядом во время просмотра. Хёнджин приобнимает Феликса, кладя голову Ари себе на колени, и находит пушистый молочный плед. Он мягко гладит дочь по волосам, накрывая её, и специально выстраивает из части огромного куска преграду: между ним и Хёну, который всё ещё старается не смотреть на него. Либо слишком занят Ёнсу, либо их с Минхо спектакль срабатывает на отлично. Хёнджин бы даже поставил ему респект за то, что тот после подобного не испугался прийти вновь и даже привёл довольного Ёнсу вовремя, если бы тот всё равно не продолжал бы его бесить одним своим присутствием. Тот в принципе не так уж и плох, но Хёнджин всё равно не доверяет: он ещё не проверил того на прочность, на надёжность, на силу, на рациональность, на адекватность и ещё можно свозить того в больницу и сдать тест на наркотики. На всякий случай. — Ты сейчас его взглядом испепелишь, — бубнит Феликс.  — Если бы у меня были бы глаза-лазеры, то он бы сейчас тут не сидел. Вечер перетекает в ночь, и Хёнджин смотрит на свои часы, понимая, что уже поздно. Фильм спешит к концу, а он задаётся вопросом: какого хрена так поздно у них дома забыл несовершеннолетний альфа? Он недовольно стучит по спинке дивана, тяжело вздыхая. Нутром он чувствует какое-то напряжение и ожидание чего-то худшего. Чего-то, что ему не понравится. Так и случается, когда заканчивается фильм, и он относит Ари в кровать. Феликс ловит его у входа в зал, заранее подготавливая лёгким поцелуем в губы. Хёнджин знает, что какая бы просьба ни была, он точно захочет отказать и точно не сможет. — Отвези Хёну домой, — просит Феликс, для надёжности ещё раз целуя его в уголок губ. — Нет, — ответ моментальный. — Уже поздно, и ничего не ходит. Мне и так еле удалось договориться с его родителями, — омега целует его в щёку. — Хёнджи, пожалуйста. — Пусть пешком идёт. Спорт — это жизнь, — фыркает он. — Может быть, он перестанет быть таким дрыщом. — Ты был таким же. — Вот пусть учится на ошибках старших, — Хёнджин складывает руки на груди. — Я его не повезу. Особенно на своей машине. — Мне постелить ему у Ёнсу? — бросает туз в рукаве Феликс, и Хёнджин скрипит зубами. — Скажи, чтобы собирался, — ворчит он, не реагируя на последний поцелуй от омеги.

🍨🍨🍨

В машине призрачно тихо. Гудит ритмично двигатель, улицы проносятся мимо, а редкие снежинки падают на стёкла. Хёнджин угрюмо молчит, а Хёну старается не смотреть и в принципе не двигаться лишний раз. Ему тоже не особо хотелось ехать вместе со старшим альфой, правда, Хёнджину лучше не знать, что его сын тоже уговорил его на эту поездку поцелуями. Ему было бы проще действительно идти пешком по ночным улицам, нежели сидеть в неуютном молчании с отцом своего парня. — Ты же свои руки не распускаешь? — нарушает молчание Хёнджин, стуча пальцами по рулю. — Нет, господин. — Не трогай его за талию. Хотя бы при мне, — говорит он. — Постараюсь, — отвечает Хёну, вздрагивая от вопрошающего взгляда. — Так точно. — И не хихикайте, вы мешаете остальным. Лучше уходите в комнату, — раздаёт указания Хёнджин, а потом задумывается. — Нет, не уходите. Чтобы были всегда у меня на глазах. — В уборную тоже с вами ходить? — не сдерживается Хёну, подустав от вечного контроля со стороны даже не его отца. — А у тебя с этим проблемы? — вздёргивает бровь альфа. — Сходи ко врачу, принесёшь справку. Хёну кивает, отворачиваясь к окну и сжимая ладонь в кулак. Отец Ёнсу для него странный персонаж, который непонятен и страшен. Ему не нравятся вечные подколы, недоверие и ожидание того, что ему скоро надают по рукам за прикосновение к своей же омеге. Но Ёнсу нравится. Даже слишком. Очаровательный, интересный и зацепивший с первого взгляда. Он терпит ради него, старается понять, ведь Ёнсу рассказывал, что сам Хёнджин был на его месте. Вот только он не понимает, к чему тому заставлять его страдать так же. Это ещё одна семейная традиция? — Ещё больше не приноси Ёнсу цветы. Он тебе не сказал, но у него аллергия, поэтому придумай что-нибудь другое. Хёну кивает и на это, думая, что Хёнджин не так уж и плох: от него хотя бы можно добиться дополнительной информации и порадовать Ёнсу, который может что-то недоговаривать. Машина с тихим звуком заезжает во дворик, останавливаясь, и Хёнджин окончательно поворачивается полностью к Хёну, который не успел вовремя выйти. — Ты мне всё равно не нравишься, Хан Хёну. У тебя глупая фамилия, сам ты тощий и длинный, а причёска твоя кривая и некрасивая, — говорит он. — Но если ты нравишься Ёнсу, то не разочаруй ни его, ни меня. Не распускай руки, если он не согласен, терпи, если он не готов, не лезь, если он не в настроении. Будь ему поддержкой и опорой.  Хёну удивлённо округляет глаза, впервые за этот вечер смотря прямо на альфу, который выглядит каким-то молодым. Будто перед ним тот же шестнадцатилетний подросток из историй Ёнсу, который так же боится отца своего омеги, забирается к нему исключительно через окно спальни, пытается добиться чужого расположения и быть опорой для понравившейся омеги. Хёну — только на секунду — сочувствует ему и думает, что, возможно, в будущем он его поймёт. Не простит, но поймёт, к чему это было. Но это в будущем. Сейчас он яростно кивает и сжимает руки в кулаки. — Я не подведу Вас, господин Хван, — порывисто шепчет тот и выходит из машины. — Доброй ночи, — прощается Хёнджин и заводит двигатель. Дома его ждёт тёплый Феликс, который не может уснуть без него, ночной гул их дома, мягкие кошачьи лапки, запах шоколадного печенья, стакан тёплого молока и благодарные объятия от Ёнсу. Хёнджин определённо счастлив. У него есть всё, о чём он только мог мечтать. Значит ли это, что он должен и дальше вести отдельный учёт за Хёну? Возможно, совсем немного.