Теплые руки и запах печенья

Теплые руки мягко коснулись лица Андрея, убирая прядь его светлых волос. Сладковатый запах печенья, очевидно, слишком яркий, чтобы быть настоящим щекотал нос и вызывал странное чувство тоски. За бликами света мальчишка силился увидеть лицо папы, но натыкался лишь на смазанную маску. И только чувство нежности заполняло истосковавшееся сердце. Андрей тянул к образу руки и буквально чувствовал пальцами, как сон рассыпается на миллионы сверкающих светом осколков. Ещё мгновение, ему бы ещё одно мгновение побыть в теплых объятиях, прежде чем холодная реальность захватит сознание. Сиротский приют провинциального городка не вызывал никаких эмоций, кроме, пожалуй, тоски. Ситуация в городе не то, чтобы была под контролем у властей. Преступность, алкоголизм, наркомания и чувство безысходности овладели им давно и прочно. Единственное градообразующее предприятие по выпуску керамической и фаянсовой продукции работало по принципу "вам все равно некуда идти, работайте за МРОТ", а кроме него, пожалуй, была лишь пара магазинов, несколько школ, детсад и, вот, сиротский приют. Молодежь бежала из города, как только появлялась возможность. Старики доживали свои последние дни под серым небом, сидя у двухэтажных развалюх на выкрашенных зелёной алкидной краской лавках. А все те, кто не попадал ни туда, ни туда, медленно спивались, оказываясь внутри порочного колеса из унылой работы и тяжёлого быта раз за разом. Андрей Васильев, так его звали. Хотя в приюте его прозвали Васильком, Васькой -- для краткости. То ли от фамилии прозвище пошло, то ли от цвета синих глаз. Он плохо помнил день, когда оказался в приюте. Помнил, по большей части, ощущения и то, с каким глухим стуком закрылась дверь в кабинет тогдашнего директора. Если бы он, будучи четырехлетним омегой, знал, что последует за этим стуком, он бы ни за что не отвлекся на игру с цветными кубиками. Держался бы за папу так крепко, как только мог. И умолял не оставлять его. Стал бы самым послушным ребенком. Ел бы манную кашу (и даже с комочками), складывал игрушки в корзинку и каждое утро обнимал бы пахнущего сладким печеньем папу. Наверное, что-то он в свои четыре года сделал не так, раз оказался в этом месте. Иногда Андрей силился вспомнить хоть что-то из прошлой жизни. Хотя бы одно крошечное воспоминание. Но натыкался лишь на стук двери в кабинет директора. От папы ему досталось только смутное ощущение теплых рук на щеках. И как бы он ни расспрашивал о своих родителях, никто ему ничего толком не говорил. Согласно указу властей, каждый ребенок из приюта обязан был проходить медосмотр раз в год. Обычно их собирали всех в пару автобусов и везли в детскую поликлинику, где собиралась медкомиссия, и как по конвейеру задавала каждому одни и те же вопросы. Хирург смотрел спину на предмет сколиоза, офтальмолог заставлял читать плакат с буквами, отоларинголог вообще во все отверстия в голове заглядывал. Ни у кого, к слову, не появлялось сомнений в том, что Андрей здоров. Разве что, может не совсем уж идеально видит, но врач это никак не прокомментировал и очки выписывать не стал. Последним по списку был жуткий кабинет, куда направили всех омег от шестнадцати до восемнадцати. Андрей оказался в том крыле поликлиники впервые. Всего их было пять человек. Те, кто помладше, тряслись от страха неизвестности. Те, кто постарше, -- от нежелания рассказывать строгому врачу о своем сексуальном опыте. В воздухе повисло напряжение. Пытаясь хоть немного отвлечься, Андрей оглянулся на большой красочный плакат с описанием протекания беременности по месяцам. Рядом с каждым месяцем был нарисован плод, а ниже описание, какие органы у него уже есть и как он развивается. В самом конце плаката, была фотография счастливого карапуза на руках, а ещё ниже -- телефон доверия и ссылка на православный веб-сайт. -- Вавилов! Васильев! Заходим, -- раздался грубый звонкий голос позади омеги. Вздрогнув, Андрей перевел васильковый взгляд на открывшуюся дверь в кабинет ужасов. Делать нечего, пришлось сжать все выданные бумажки в потных руках и сделать шаг навстречу неизвестности. Внутри все оказалось не так уж и ужасно, не считая смотрового кресла, на котором уже восседал Вавилов. Он был старше на год и, кажется, не сильно стеснялся происходящего. В приюте все знали, что особым целомудрием он не отличался и, кажется, уже успел сделать пару абортов. По крайней мере, так говорили те, кто общался с ним близко. Андрей, вот, не общался. Он вообще не отличался общительностью. Пока медбрат заполнял бумаги, врач осматривал и вполголоса говорил с Вавиловым. Судя по всему, слухи оказались не такими уж и слухами. Врач отчётливо спросил о течении второй беременности и сроках, на которых был сделан аборт, на что получил короткий ответ и кивнул, откатываясь на стуле, чтобы глянуть на бумажку, которую протянул ему присвистнувший медбрат. -- Интересно, -- только и произнес доктор, коротко глянув на отрешённо-задумчивого Андрея. Тот немного взял себя в руки, отвлекаясь на плакат с устройством детородных органов омеги. -- Вавилов, можешь одеваться. Постарайся больше не допускать ошибок. С деторождением нельзя играться, -- строго сказал врач, на что Вавилов лишь хмыкнул, всем своим видом показывая, что не доволен тем как пожилой доктор влез не в свое дело. -- Васильев, интересный у тебя диагноз. Я за всю практику такого ещё не встречал, -- со вздохом продолжил врач. Вавилов, натягивающий джинсы на фоне, заметно замедлился, распуская уши. -- Диагноз? -- Андрей хлопнул ресницами, переводя взгляд на морщинистое лицо врача. Тот в ответ покачал головой и затих, скользя взглядом выцветших глаз по строчкам из медкарты. Повисла пауза. -- Да. Агенезия, -- врач поднял взгляд на омегу и, столкнувшись с непониманием в его глазах, сжалился, -- Это полное отсутствие матки. Вздрогнув, Андрей оглянулся на громко хлопнувшую за Вавиловым дверь. В их крошечном мирке слухи разлетаются быстрее, чем горячие пирожки с котятами на вокзале. После того злополучного похода на медосмотр Андрей повсюду ощущал на себе взгляды особо заинтересованных в сплетнях ребят. То сочувствующие, то откровенно пренебрежительные. На рынке отношений кандидатура Васильева резко упала до уровня дешёвой проститутки. Буквально два балла можно было накинуть за синие глаза и шелковые волосы цвета пшеницы. В остальном он уступал как внешне, так и физически, как оказалось. Мысли о том, что он выйдет из детдома и сможет построить семью, пошли прахом. Вряд ли кто-то был заинтересован в том, чтобы создавать семью с кем-то неполноценным вроде него. Образование получить в их городе было нереально, равно как и сдать хорошо экзамены. И никакая квота для сирот не помогла бы ему поступить хоть в какой-нибудь ВУЗ, чтобы уехать отсюда. Странно, что сам факт своего физического уродства Андрей воспринял довольно легко. Это многое объясняло в его жизни, например очень слабый запах и полное отсутствие течки. Воспитатели говорили снисходительно, что это он просто поздний цветочек, интересно, знали ли они и его недуге? -- Вась, че залип? -- раздался насмешливый скрипучий голос над ухом. Шпала курил с детства, что не могло не сказаться на нем. Андрей медленно поднял взгляд, скользнув по его грубому лицу с прорезывающейся то тут, то там щетиной. -- Да он, типа это... Строит планы, как стать шлюхой, ну, типа, повыгоднее, -- заржал Лысый, плюхнувшись на стул рядом. Его бритый неровный череп казался омеге занимательным зрелищем. Эти двое всегда были вместе и ещё ни разу не подходили к Андрею, чтобы просто поговорить. То отнимут что-нибудь, то поколотят чисто для профилактики. -- Чего вам? -- буркнул Андрей, поёжившись и подсобравшись внутри. Пальцы невольно сжали попавшийся под руку тряпичный пенал с Человеком-пауком. -- А чё ты такой грубый? По ебалу давно не получал? -- хохотнул Шпала, протягивая руку к лицу омеги. Тот невольно отшатнулся, чувствуя, как упирается спиной в гогочущего за ним Лысого. Вопреки ожиданиям, Шпала лишь подхватил светлую прядь, наматывая ее на воняющий сигаретами желтоватый палец с черным прибитым ногтем. -- А чё ты рил не омега? -- заговорил Лысый, поборов в себе тупое ржание, -- Ну это. В смысле. Типа. Ну ты понял, типа. Да? -- Да, кстати, -- подхватил Шпала, растирая шёлковую прядь меж пальцев, -- Мотылёк слил, что ты можешь с кем хочешь ебаться, типа детей не будет. Рил? -- альфа наклонился, нависая над Андреем так, чтобы, очевидно, попробовать разобрать его запах, но почти ничего не ощутил. Разве что отголоски цветочного, но это мог быть и шампунь. -- Да отъебитесь вы от меня! -- неожиданно для себя вспылил Андрей, почему-то, сам не понимая, почему, переходя на громкий шепот. Он редко выпускал свою злость наружу, отчего всем казался каким-то блаженным. -- Типа, ты имел в виду "отъебите"? -- сказал Лысый, укладывая ручища на талии омеги. Настала очередь Шпалы гоготать. Помощь пришла откуда не ждали. В класс вошёл истеричный математик аккурат перед звонком. Вошёл и сложил руки на груди, заприметив у парты Андрея двух альф. -- Васильев! Ты бы лучше так об оценках думал, как ты о гулянках думаешь! А вы двое чего пришли? Сейчас звонок будет, марш к себе в класс! Зыркнув коротко на учителя, Шпала и Лысый вышли из кабинета под треск звонка. Урок прошел никак. Дмитрий Александрович орал все сорок минут, поливая грязью всех и каждого, заставляя учеников то вставать, то садиться обратно и угрожая тотальной несдачей госэкзаменов. Андрей и так понимал, что в лучшем случае наберёт максимум проходной балл, на математику надежд не было. Когда-то в начальной школе он любил считать, ему нравилось воображать цифры разными цветами и вкусами, строить свои сложные ассоциации. С появлением Дмитрия Александровича в его жизни, все стало очень плохо. Учитель из него был неудачный. Может быть он и был хорошим математиком, но в школе ему явно было нечего делать. Воспитательные методики его заключались в том, чтобы кричать на детей весь урок, а на перемене давать контрольную. Те, кто мог позволить себе частные уроки, контрольные сдавали, подкрепляя веру Дмитрия Александровича в то, что он делает все правильно. Остальных он записывал в "тупоголовых баранов". Одним из них был Андрей. -- Васильев! -- рявкнул учитель, уставившись на омегу чернющими, как душа дьявола, глазами, -- Ты опять ворон считаешь?! Не пытайся, считать у тебя плохо выходит! -- по классу прошел смешок, -- Какой ответ в третьем задании? Андрей уставился в пустую тетрадь, чувствуя, как уши и щеки горят от прилившей крови, затем скользнул взглядом по условию задачи, понимая, что не понимает. Слова-то он, конечно, знал. Но в общую картину они не складывались. Сердце затрепыхалось зажатой перепуганной птицей, тишину нарушал лишь гул светильников под потолком да капающая из крана вода. -- Я не знаю... -- тихо пробормотал мальчишка, боясь поднимать взгляд на стремительно покрывающегося бордовыми пятнами учителя. -- Что? Повтори! -- нетерпеливо произнес Дмитрий Александрович, подходя ближе к парте Андрея. -- Кхм... Я не знаю. -- А что ты вообще знаешь?! -- взревел математик, изо всех сил хлопая ладонью по парте, -- Только и знаешь, как гульки свои гулять! Только и знаешь, как альфам мозги пудрить! Волосы распустил, молодец! Красавец! В голове один ветер! Хоть бы раз остался после уроков повторить тему! Нет, бежит из класса первым! -- натужно вопил учитель, продолжая в поддержку своих аксиомоподобных тезисов лупить ни в чем не повинную парту. Андрей слушал тираду молча. А что он мог сказать? Да, бежит из кабинета математики первым. Да, не знает ничего дальше программы пятого класса и давно пропустил момент, когда девяносто пять процентов цифр заменили латинские буквы. Да, наверное, один ветер в голове и одни "гульки" на уме. Стыдно... Тирада математика закончилась предсказуемой двойкой по алгебре в журнале. Там уже целое Лебединое озеро набралось, то же самое было и по геометрии. Заботило ли это Андрея? Хотел бы он гордо повести носом и сказать, что ему плевать. Но это было бы ложью. Остальные уроки прошли мирно. Ни Шпала с Лысым не подошли, ни учителя не напрягали. Разве что придурок Шилин плюнул в чай на обеде, но это было как-то даже почти не обидно. Из беспокойного тревожного сна Андрея вырвали чужие руки на лице. Не успел он опомниться, как его вытащили в пустой полутёмный коридор. Тащили за шею, нагнув голову и цепко схватив сзади. Пальцы скользили по волосам, причиняя боль, хотелось вырваться и убежать, да как тут вырвешься. Больно. Наверное, надо было кричать. Звать на помощь. Шуметь. Но омега шел молча, испуганно глядя в пол. Лишь дышал тяжело. Наконец, остановились. Скрип двери, яркий белый свет. Проморгавшись, Андрей огляделся. Странно, он был уверен, что душевые запирают на ночь. -- Че ты, думал, отвертишься? -- сипло спросил Шпала, доставая из кармана дешёвые папиросы. Послышался щелчок, это Лысый закрыл душевую на щеколду. Холод прошёлся по босым ногам омеги, стало по-настоящему жутко. Усевшись на узкий подоконник, Шпала приоткрыл деревянное окно и закурил, глядя на Андрея с усмешкой в глазах. Сигаретный дым повис в воздухе сизым облаком, пока альфа оценивающе оглядывал того, кого притащил сюда пару минут назад. Ну такое. Низкий, щуплый. Жопы нет, под дебильной пижамой с Микки Маусом, наверное, вообще кости сплошные. Хуйня, а не омега. Разве что волосы красивые, таких ни у кого здесь не было. Такие волосы чертовски приятно будет намотать на кулак. -- Чего вам надо? -- сердито произнес омега, собирая в себе всю оставшуюся храбрость. Даже кулаки сжал. Смешной. -- Ты не сказал, -- после паузы ответил Шпала, выбрасывая окурок в черноту ночи, а затем в пару шагов пересёк душевую, оказываясь перед Андреем буквально в десяти сантиметрах. Шпала был высоким. Очень. И, в отличие от грузного Лысого, двигался легко, как ловкий хищник. Лицом не был удачен, как и Лысый, но было в нем что-то, что заставляло многих омег в приюте, да и в школе, поддаваться его умению уговаривать на секс. Андрей не казался интересным ему до этого дня. -- Ты не сказал, ты рил не можешь залететь? -- альфа сощурил серые невыразительные глаза, наклоняясь к низкорослому Андрею и пряча руки в карманах флисовых штанов. -- Тебе какая разница? -- ответил Андрей, невольно делая шаг назад и снова, черт возьми, упираясь спиной в Лысого, который нарочно сторожил выход. -- Ну бля, есть мне разница или нет -- не твоего собачьего ума дело. Отвечай. -- Ну не могу. И что? -- Андрей сложил на груди руки и хотел было добавить какую-нибудь колкость, но... Все случилось быстро. Суматошно. Удар в грудь от Шпалы был неожиданным. Дыхание перехватило, сделав шаг назад, омега неуклюже завалился на Лысого, который, как оказалось, только этого и ждал. Тяжёлые ручища сжали Андрея поперек груди, пока Шпала, словно раздумывая, смотрел на него нечитаемым взглядом, а затем, и вовсе наклонился, чтобы поцеловать. Было противно. Горько от сигарет. Мерзко из-за самого Шпалы. Страшно из-за ситуации. Сомкнув на щеках жёлтые пальцы-клещи, альфа заставил Андрея приоткрыть рот и тут же скользнул внутрь языком, пройдясь по зубам и нёбу по-хозяйски нагло и бесстрашно. В шею уткнулся нос Лысого. Влажное горячее дыхание, язык на коже. Он был похож на приземистого беспородного пса, добравшегося до большой кости с остатками мяса и сухожилий. Издав сдавленный писк, Андрей попытался отвернуть голову и разорвать поцелуй, но пальцы держали крепко его лицо. Оставалось лишь ждать, сжав кулаки. Наконец, пытка закончилась. Не убирая руки с лица омеги, альфа чуть отстранился, улыбаясь совсем по-дурацки самодовольно. -- Ты, блядь, вообще не умеешь целоваться? -- хохотнул Шпала, убирая свободной рукой светлые пряди с лица Андрея. -- Слышь, Лысый! Походу эту суку даже целовать никто не хотел. Вот как ему повезло на нас наткнуться, да? Так бы и сдох нецелованный. И девственником, -- после паузы добавил Шпала, упиваясь промелькнувшим в глазах Андрея ужасом. -- А не странно, что не хотел, типа. Он, типа, даже не воняет, ёпта, -- пробубнил Лысый нехотя оторвавшись от обнюхивания шеи и волос омеги. По коже пробежали мурашки. Нет, не те, о которых Андрей читал в немногочисленных любовных романах, которые хранились в городской библиотеке. Где омега был сногсшибательно красив, а альфа -- учтив и богат, и они держались за руки под луной, шепча друг другу нежности. Там это описывалось как самое прекрасное чувство на свете. Сейчас же... Сейчас Андрея чуть не вывернуло и, если бы он не забил на ужин с булочкой и кефиром, наверняка уже обрыгал бы Шпалу. Может, так было бы и лучше? Может, так он бы побрезговал к нему прикасаться? Грубые сухие руки прошлись по впалому животу, задирая красную кофту с головой Микки Мауса, и устремились вверх, ощупывая торчащие ребра и плоскую грудь. К этому моменту Лысый уже успел перехватить Андрея за руки и завести их сзади, причиняя тому сильную боль. Не сдержавшись, омега снова заскулил, переступая с ноги на ногу. -- Че, уже так не терпится? -- оскалился Шпала самодовольно. В его картине мира каждый мечтал с ним переспать, независимо от пола, расы и вероисповедания. -- Да-да, сучонок. Сейчас получишь мой хуй, ты же у нас маленькая начинающая шлюшка? Видишь, как тебе повезло, что тобой займётся кто-то опытный. Я когда узнал, что такая хуйня как у тебя бывает, у меня хер от возбуждения свело, блядь. Прикинь, кончать внутрь без последствий. Хотя похуй, конечно, но эти ссыкухи обычно не дают. А тебе можно. Ебать, -- наклонившись к Андрею, Шпала засунул одну руку себе в штаны и обхватил ноющий член рукой. Насухо не круто, но сейчас как-то похуй. -- Отпусти, пожалуйста, -- прозвучал тихо голос омеги. Он и сам не верил в то, что заговорил. Шпала удивленно отвлекся, глянув на него, затем вытащил руку из штанов и шлёпнул Андрея по щеке. Не больно совсем, скорее обидно и унизительно. Сзади гыгыкнул Лысый. Ему было плевать на слова Шпалы, ему в принципе никто не давал, и он готов был присунуть кому угодно, о чем отчётливо говорил его упирающийся в поясницу Андрея член. -- Не пизди. Омеги только и делают, что мечтают о хуе. О большом толстом хуе. Ты просто не шаришь, потому что не пробовал, -- самодовольно продолжил Шпала и потянул вниз красные пижамные штаны вместе с серыми застиранными трусами, заставляя Андрея сжаться от стыда. -- Тебе, должно быть, приятно осознавать, что на тебя хоть кто-то позарился, -- снова заговорил Шпала после недолгой паузы созерцания бледных тонких ног, -- Ни кожи, ни рожи. Ни жопы. Нихуя нет в тебе. Стоишь корчишь из себя хер пойми что, а мог бы уже на хую скакать и радоваться, что есть благодетели в виде нас с Лысым. Отпусти его. Почувствовав свободу рук, Андрей тут же наклонился, чтобы натянуть штаны обратно. Внезапная боль была такой, что из глаз посыпались звёзды. Ярчайшей вспышкой она разлилась от носа к глазам и вверх к самому мозгу. Не устояв на ногах, мальчишка отшатнулся, падая под умывальники, чувствуя, как из разбитого носа хлынула кровь. Он никогда не испытывал ничего подобного. Да, его били раньше, но били слабо, будто из жалости и так, для вида, чтобы не расслаблялся. Раздался гогот Лысого. Послышалось шуршание одежды. Не успел Андрей попытаться встать, как его сгребли, словно мешок картошки, и уткнули лицом в щербатый кафельный пол. Металлический вкус крови, кажется, заполнил собой все восприятие. Андрей пялился перед собой на тяжело и крупно падающие вязкие капли темного цвета, не веря в то, что это происходит с ним. От холода и ужаса хотелось сжаться в одну крошечную точку, перестать существовать. Не чувствовать, как горячая шершавая рука собственнически проходит по рёбрам, оглаживает живот и бедро, затем хватает под тазовую косточку и заставляет поднять задницу, пока вторая рука наматывает шелковые немного испачкавшиеся в крови волосы на кулак. Время тянулось бесконечностью. Сзади мешкал Шпала, наспех пытаясь протолкнуться внутрь. Толком не получалось, идиот привык трахать опытных в этом деле возбужденных омег. Сейчас же все шло наперекосяк. Недовольно буркнув Лысому очередную глупость, он облизал уродливые пальцы и толкнулся ими внутрь, выбивая из Андрея жалобный стон, похожий на скулёж побитой собаки. Некрасиво. Не сексуально, но отступать поздно. Пальцы скользили внутри и ощущались, как что-то чужеродное, что-то мерзкое. Молочно-белые бёдра дрожали от боли вторя сдавленным стонам. Смазки не было, хотя обычно омеги начинали течь от подобных ласк. Это сбивало с толку, но мысли о том, что можно будет разъебать эту тугую суку и кончить внутрь, возвращали желание. Наконец, разведя пальцы в стороны ещё раз наподобие ножниц, Шпала вытащил их и приставил головку члена к влажному от слюны проходу. К этому моменту Андрею было уже все равно. Он лежал щекой в собственной крови и думал, что, возможно, не нужно было сопротивляться. Может быть, нужно было найти контакт. Может быть, сегодня он мог бы договориться и отсосать Шпале и Лысому, а в следущий раз он бы уже был готов морально и физически к настоящему сексу. В конце концов, Шпала был чертовски прав. Никто и никогда не позарился бы на него. Никто не стал бы целовать его, гладить и шептать нежности, держа за руку при луне. Не нашелся бы галантный обходительный альфа с чемоданом денег, таких тут просто нет, они все на страницах библиотечных книжек остались. Секс на полу душевой комнаты, головой под умывальниками -- большее из того, что мог заслужить Андрей. Внезапная боль пронзила от задницы вверх по спине. Член оказался и правда больше пальцев, и чем дальше Шпала входил, тем больше Андрею казалось, что его просто разорвет на части изнутри. Дыхание сбилось, кровь запеклась в носу и не давала толком дышать, отчего приходилось хватать губами воздух. Пытка казалась невыносимой, изнутри просто выжигало болью, и на глазах впервые проступили слёзы. Андрей не часто плакал. В детстве его за это дразнили, и он быстро усвоил, что в приюте твои чувства и эмоции обернут оружием против тебя. Сейчас же. Сейчас будто бы слезы -- это единственное, что у него осталось. Не давая ему привыкнуть, Шпала тут же подался назад и снова вперёд, начиная мелко и быстро двигаться. Острая обжигающая боль притупилась, но было все ещё мерзко. Будто бы такой естественный процесс, о котором все говорили, пели песни и снимали кино, оказался чем-то совсем разочаровывающим. Хотя, наверное, сложно очароваться, лёжа на кафельном полу под умывальниками. Как-то все глупо получилось. Под мерзкие хлюпающие звуки и пыхтение сзади, Шпала потянул Андрея за волосы на себя, заставляя привстать на руках. Шлепки бедер из-за мелкой амплитуды почти не были слышны, зато было отчётливо слышно, как дрочит Лысый, издавая странные звуки. В следующий момент Шпала буквально навалился сверху, уткнувшись носом в плечо Андрея. Он был близок к оргазму. Перехватив омегу за шею, он сжал чёрствые пальцы, с удовольствием ощущая, как под пальцами бьётся пульс. Осталась одна мелочь. Ему никогда не давали этого сделать, хотя он всегда об этом мечтал, с тех пор, как только узнал о том, что альфа может ставить метку. Ему было откровенно говоря плевать на эту традицию с точки зрения обязанностей. Бла-бла, если альфа поставил метку, он должен заботиться об этом омеге. Что за бред, средневековая хуйня. Если альфа поставил метку, значит это проблема омеги. Нехуй было ноги раздвигать. Ещё немного. Буквально пара движений, буквально пара мгновений без воздуха, и Андрей начнет сладко сжимать его внутри, не в силах остановить конвульсии, вызванные удушьем. Шпала обожал, когда омеги начинали панически вертеться в его руках, закатывая глаза и безмолвно открывая посиневшие губы. Андрей не оказался исключением. Так дёрнул задницей, что у альфы все внутри свело от удовольствия, не смотря на безуспешно царапающие его руку ногти. Будет потом болеть, конечно, но похуй. Волна удовольствия накрыла его с головой. Не теряя времени, Шпала широко открыл рот, впиваясь зубами в открытое плечо Андрея. На язык попала соленая кровь, омега совершенно смешно дёрнулся ещё раз, хрипя от боли и удушья и отчаянно пытаясь ударить альфу слабеющими руками. Пелена застилала Андрею глаза, не давая понять, что произошло. В ушах пульсировала кровь, и острой яркой болью отдавало плечо. Наконец, рука, сжимавшая его шею, разжалась, и, закашлявшись, он упал на пол, втягивая воздух с хрипом. В заднице стало пусто. Не дожидаясь сцепки, Шпала вытащил член и брезгливо глянул на лежащего перед ним мальчишку, жадно втягивающего холодный воздух. На плече его светилась и наливалась кровью его метка. Теперь ни один нормальный альфа точно не свяжет с этой хуйней свою жизнь. Пусть скажет спасибо, вроде шлюхи неплохо зарабатывают. -- Ладно, забирай его. Я пошел, -- безразлично бросил Шпала, натягивая штаны и поднимаясь с пола. Надо бы ещё в туалет сходить покурить. Неплохо вышло, может повторит. Хотя, конечно, брезгливо как-то после Лысого. Не дожидаясь, пока Шпала уйдет, Лысый притянул Андрея к себе, переворачивая его на спину и раздвигая его ноги. На этот раз боль от проникновения притупилась болью новой метки и попытками отдышаться. Перед глазами плыло уродливое лицо Лысого, сосредоточенно пытающегося продолбить в нем дыру насквозь. Белый свет старых потолочных светильников слепил глаза, а щербатый пол царапал спину. Движения стали резче, жёстче, выбивали из охрипшего тела сдавленные стоны. Не в силах ничего сделать, Андрей просто закрыл лицо руками. Чтобы не видеть тупую гримасу Лысого, чтобы свет не бил в глаза, чтобы просто сделать вид, что это происходит не с ним. -- Ну ты, бля, э. Руки, сука, убрал, слышь, ёпт, -- послышался раздражённый хрип Лысого. Он даже замедлил темп, отнимая насильно руки омеги от лица. Зачем? Что он там хотел увидеть? Испачканное в крови непримечательное лицо? Разбитый нос? Может, боль в васильковых глазах? Что бы это ни было, кажется, он это увидел, блаженно кончая через пару мгновений и сжимая свои кривые зубы на втором плече, чтобы заставить Андрея испытать болезненную агонию во второй раз. Прошло совсем немного времени, прежде чем Лысый приподнялся на локтях, оглядывая лежащего перед ним Андрея. Водянистые глаза скользнули по волосам, по испачканному лицу, остановились на приоткрытых губах. Альфа и сам облизнулся, глядя на эти губы задумчиво, а затем, словно ошпаренный, отстранился, сжимая огромную ручищу в кулак. Первый удар отозвался у Андрея звоном в ушах. Мир содрогнулся и покачнулся, уплыли умывальники, и завертелся чертов светильник, омега беспомощно выставил вперёд тонкие белые руки, будто бы это могло спасти его от второго удара, после которого реальность рассыпалась осколками. Сквозь вату раздавался звон в ушах. Было холодно. Андрей осторожно открыл глаза и посмотрел на свои грязные руки. Следом докатилась боль. Она накатывала по нарастающей, отзывалась во всех частях тела и была такой невыносимой, что омега начал жалеть, что его не убили. В конце концов, смерть не так уж страшна, он попробовал ее только что, пока лежал несколько часов один на холодном грязном полу. За окном начинало рассветать, хотя лучей солнца ещё не было видно, небо уже синело на востоке. Скоро подъем. Собрав последние силы в кучку, Андрей осторожно поднялся на дрожащие ноги. Футболка с Микки Маусом была безнадежно залита кровью. Штаны путались где-то в районе лодыжек. Между ног было больно, мокро и липко. Снять с себя остатки одежды оказалось тем ещё занятием. Тело не слушалось, будто стало деревянным, мышцы не работали, пальцы не сгибались. Шум в голове давил настолько, что, казалось, его должны были слышать все. Ледяная вода обожгла узкие плечи. Горячую давали только когда приезжала проверка. Всего пару раз на памяти Андрея. Красная кровавая струйка стекала в отверстие в полу, закрытое решёткой. Руки словно были ватными, потеряли всякую чувствительность, отмыть лицо от присохшей крови было сложно. Ещё сложнее -- отмыть испачканные кровью и спермой бедра и ягодицы. От боли сводило все тело, и приходилось раз за разом останавливаться. Замирать, в ожидании, когда приступ спадёт. Выключив воду, Андрей вытащил свое ледяное синюшное тело из душа и замер, уставившись на багровые пятна крови на белом кафельном полу. Где-то они были размазаны в тонкую пленку, а где-то так и застыли брызгами. "Испачкал все", -- отрешённо пронеслось в голове омеги и он огляделся в поисках тряпки. Ничего подобного не нашлось. Пришлось намочить футболку и оттирать оставленную после себя грязь. Хуже Микки Маусу уже не будет. Утро выдалось мрачноватым. О том, что произошло, умолчать было невозможно хотя бы из-за стойкого запаха от Андрея. Сам он его плохо чувствовал -- сказывалась травма носа. Но прекрасно видел взгляды, направленные на него. Он отключился как только согрелся под колючим верблюжьим одеялом и проснулся от приглушённых разговоров. В выходные им разрешали встать на час позже, однако было очевидно, что спать в их комнате сегодня уже никто не будет. -- Охуеть, Вась... Просто пиздец, -- пробормотал Нытик, -- заметив, что Андрей проснулся, -- Ты дал поставить метку? Бля, ну ты еблан, тебя Шпала точно не возьмёт замуж, -- Нытик закатил глаза, а затем глянул на сидящего напротив него Андрея как-то колюче. Все знали, что они со Шпалой любили зажиматься в темных углах. Вторую метку он ещё, видимо, не заметил. Отвечать не хотелось. Комментировать произошедшее -- тоже. Внутри все будто миксером перекрутили: было и больно, и гадко, и страшно. Левая сторона лица предсказуемо заплыла и расцвела, глаз почти не открывался. Нос опух, дышать им было просто нереально. Если Андрей и раньше не был первым красавцем, то сейчас и подавно. Ну и хорошо. Может, таким его больше не станут трогать? -- Васильев! -- гаркнул на всю столовую директор, -- Живо ко мне! Со всех сторон раздались смешки. О произошедшем узнали все буквально за полчаса после побудки, слухи поползли критически быстро. Кто-то уже видел, как Андрей целовался со Шпалой и Лысым, кто-то видел, как они его в рот ебали. Во всех подробностях видели, да. В кабинете помимо директора оказался ещё воспитатель по нравственности. Человек, который призван был следить за тем, чтобы половозрелые подростки не устраивали оргий в туалетах. Следил он так себе, сквозь пальцы, но, в целом, никогда не вызывал у Андрея неприязни. -- Ну и что ты натворил? -- первым заговорил директор. Воспитатель смотрел на Андрея недовольно. Ещё бы, его в субботу вырвали из дома, чтобы разбираться с малолетней шалавой. -- Андрей, я тебя с детства знаю. Ещё малышом помню. Зачем, ну зачем ты это сделал? Я даже думать не мог, что ты на подобное способен! -- директор снял очки и потёр глаза. Престарелый омега был строг, но очень любил своих воспитанников. Стало как-то совестно. -- Я не виноват... -- пробормотал Андрей, опустив взгляд. Он не был уверен, виноват он или нет. -- А кто виноват?! -- неожиданно вклинился в разговор воспитатель, -- В подобном всегда виноваты двое. Или, ох господи, трое! В твоём случае! -- Меня потащили, я просто испугался, -- ответил омега, ковыряя заусенец на большом пальце руки. -- Вот так тебя взяли и потащили, да? Просто так взяли и потащили?? А мозги твои где были?! В заднице, прости гооподи?! Ночью спать надо! Об уроках думать, о поступлении! А не о том, о чем ты думал! Потащили его! Ты себя-то хоть видел?! От тебя альфами пахнет на несколько метров вокруг! Кто кого ещё потащил! -- воспитатель хлопнул по столу ладонью. -- Валентин Яковлевич, подождите. Пусть Андрей все сам расскажет. Что случилось? Расскажи нам, мы постараемся тебе помочь, -- вклинился мягко директор и поднял на воспитанника взгляд. Андрей замер. Что случилось... Воспоминания эхом отозвались в голове. Яркие фрагменты прошлой ночи будто хлестали его по щекам, и перед глазами раз за разом всплывали чёртовы трубы умывальников, и алая кровь на белом кафеле, и довольная рожа Лысого, и невыносимая боль меток. -- Ничего не случилось, -- невнятно пробормотал омега, -- Просто... Я просто не хотел, правда не хотел. Было больно и страшно, и... -- закончить ему не дали. В разговор снова влетел воспитатель. -- А ты перед тем, как гулять ночью с альфами, не думал, чем это может закончиться?! Ты что, не знаешь, что им нужно от таких идиотов, как ты?! Тебя же никто теперь замуж не возьмёт, тупица! Себя беречь надо для того, кого ты будешь действительно любить! Только ему отдаваться! А не просто ради веселья в душевой! -- Но... Я же ничего не сделал, -- голос Андрея дрогнул и совсем затих. -- Вот именно! А надо было сделать! Надо было сделать так, чтобы тобой не воспользовались! Надо было сделать так, чтобы тебя не избили! Никто не станет мучить хорошего целомудренного омегу! Такой омега выучится, выйдет замуж! Станет врачом, или учителем! Будет жизнь дарить! Любовь! А не то, что ты! И себе жизнь попортил, и ребятам молодым, и нам! Если слухи до верхов дойдут?! Если проверка нагрянет?! -- Я правда не хотел... -- прошептал Андрей одними губами. Следующая неделя тянулась невыносимо медленно. Его заметно сторонились в приюте, косились в школе, даже Шилин больше не подходил, чтобы плюнуть в стакан с чаем. Брезговал, наверное. Теперь Андрей отчётливо слышал шёпот за спиной везде, где бы он ни был. Радовало только то, что бешеный математик не ругался больше. Он вообще старался не подходить к зоне отчуждения, которая сформировалась вокруг Андрея. Шпала и Лысый тоже смотрели недовольно. Шпала точно брезгливо, как на гнилую банановую кожурку у ног. Лысый же смотрел убийственно, словно жалел, что не добил тогда. Сентябрь подходил к концу. Одним из любимых занятий Андрея было гулять на заброшке в лесопарке. Никто не знал, что это такое. Говорили, что это какой-то олигарх построил ещё лет двадцать назад, когда при деньгах был. Потом его посадили, а несуразное здание с круглыми и треугольными окнами осталось гнить. Андрею нравилось забираться на его крышу и смотреть на заходящее солнце и высокие деревья, которые оттуда казались не такими уж и большими. Все казалось маленьким оттуда: и двухэтажные домики, и грязные машины, и фарфоровый завод, и их крошечный приют казался совсем-совсем незначительным. День выдался на редкость тёплым. Последние лучи солнца ласково целовали омегу в лоб и щеки, и, прикрыв глаза, он вспоминал пахнущие печеньем руки папы. Такие же мягкие и теплые. Это воспоминание он пронес с собой через всю жизнь. И в те мгновения сердце его было спокойно, когда он делал свой последний шаг вперёд.