Сколько в жизни демонстрация?

      Тсумика легко толкнула дверь в ванну. Странно, что именно она открывалась без шума, хотя в общаге скрипели половицы, оконные рамы, и всё что так или иначе открывалось и закрывалось. Любой обитатель точно знал, когда приходит сосед, а годы практики научили различать скрип конкретных дверей и половиц. Но в их ванну дверь всегда открылась в могильной тишине.       — Здравствуй, душа моя.       Осаму сидел на бортике ванны, подставив запястье под струю холодной воды. Кровь из свежей раны смешивалась с ней, давая мерзкий розовый оттенок, и вся эта жижа уходила в слив под мерный рокот крана. Удивительным образом его раны всегда ощущались мерзким зудом на ее коже, но за столько лет она научилась понимать, что подобные акты для него сродни самоочищению. Для неё они всегда оставались способом скинуть стресс, ведь когда он идёт всерьёз кончать с собой, то делает всё, чтобы она не узнала об этом до самого конца. Он не оставлял записок, не делал дурацких последних звонков, молча шёл к тому, что считал целью своего существования. Занятно, как кто-то курит, кто-то занимается сексом, кто-то спортом или искусством для эмоциональной разрядки, а Дазай резал вены. Она вообще-то не лучше, ведь не кинулась как хорошая девушка вызывать скорую, а уселась сзади на угол ванны, обхватывая своими коленями его бёдра, стараясь максимально вжаться в мужскую сгорбленную спину, отмечая как-то автоматически, что бинты он уже снял. Сквозь надетую, хоть и не застегнутую рубашку она сразу и не заметила. Розоватая бурда по-прежнему утекала в слив, за чем они и наблюдали. Тсумика в очередной раз отметила, что в этом процессе таки есть что-то от очищения.       — Скажи мне, Мика, если это нас так успокаивает, на кой же чёрт мы курим? — тихо спросил Дазай не переводя взгляд. А вот Тсумика обратила внимания на сизый дым, что неровной ниточкой вился над недокуреной сигаретой, которая небрежно валялась в стеклянной пепельнице на противоположенном углу ванной.       — Куча авторов сопливых подростковых романов бились над этим вопросом, если они не нашли достаточно философско-романтического объяснения, кто такие мы, чтобы пытаться — спокойно сказала девушка, чувствуя, как от запаха сигаретного дыма хочется затянуться, что она и поспешила сделать, попутно бросая взгляд на порез. «Совсем не глубокий», — с усмешкой отметила она, но вытащила его запястье из-под струи, одновременно босая окурок в остатки розовой жижи, что окончательно вымылась из ванной. В стекле пепельницы отражалась только прозрачная вода, и вроде был намёк на радугу. Тсумика сочла это за издевку.       Привычным движением она перетянула вену ниже пореза, резинки на этот случай всегда валялись под раковиной, как и бинты, хотя это добро было вообще повсюду. Вата могла прилипнуть к ране, поэтому пришлось намочить полотенце, что сушилось после утреней стирки. Впрочем, ни досады, ни жалости Тсумика не испытывала. Почти любая ткань из их домашнего хозяйства носила в себе следы крови Дазая.       — Я тебя разбудил, душа моя, — хрипло сказал Осаму, с неприкрытой нежностью наблюдая за короткими пальцами, что накладывали давящую повязку, в очередной раз разрушая его рандеву со смертью.       — Я не спала, — с не меньшей лаской ответила она, первый раз за вечер заглядывая ему в лицо. Какое-то время висела тишина. Она бинтовала его запястье. Он любовался этим зрелищем. Подобное приносило Дазаю поистине эстетический оргазм. Несмотря на то, что смерть была его старой знакомой, Тсумика Такаяма могла вмешаться в их отношения. Осаму никогда не волновало, что она заставляет его жить. Тсумика имела право на его жизнь и смерть. Он отдал ей его давно, и никогда бы не позволил себе жалеть о принятом решении. Так хотел Одасаку, а с годами и он сам начал хотеть того же. Подобные мысли вызывали желание жмуриться от восторга или замурчать. Тсумика сказала бы, что сказывается кровопотеря.       — Дурацкий был день — довольный тон явно не соответствовал озвученному факту.       — Дурацкая была неделя — насмешливо, но без укора ответила девушка. У Дазая появилось стойкое желание поцеловать её тонкое запястье, прямо в синий росчерк вены, желание тут же было удовлетворено. От её пальцев пахло сигаретами вперемешку бинтами, и Дазай таки зажмурился от восторга, а она очень нежно улыбнулась, и поцеловала его во всклоченную макушку, — Как там Чуя?       — Передавал тебе привет. Кажется, только когда он просил его передать, голос коротышки вернулся в нормальную громкость, — Тсумика честно пыталась не смеяться, ведь не любила попустительствовать издевательствам над Чуей, но по-детски обиженный тон Дазая таки сделал своё чёрное дело. Запрещённый приём, если задуматься.       — Я скучаю по нему, — она закончила с перевязкой, завязав тройной узел, после чего поцеловала бинт в том месте, где виднелось кровавое пятнышко. Венозное кровотечение не так уж и просто остановить, но она умела.       — Он по тебе тоже — странно, но Осаму не чувствовал ревность. Знал, что Тсумика и Чуя просто понимают друг друга. Их способность убивала их же самих, но они сопротивлялись. Благодаря ему, разумеется, но он никогда не сможет проникнуть в этот их закрытый клуб. Он смирился. Ведь она здесь, целует его порезанную в сотый раз вену, а не пьёт дорогое мерло с коротышкой. Хотя могла бы себе это позволить.       — Ты узнал всё, что хотел? Я скучала, — она очаровательно смешивала серьезные вопросы с бескрайней нежность.       — Абсолютно всё… — кровопотеря привычно била в голову, а ведь он хотел ещё столько ей сказать, что скучал не меньше, что не хотел заставлять её волноваться, но по-иному было нельзя, что ждал пока она придет накладывать повязку на вену, специально открыв кран на полную мощность, на случай, если она спит. К сожалению, ванная комната так не вовремя сделала круг, но остановилась на её улыбающемся лице, и он понял, что Тсумика итак всё это знает. Он бы замурчал, но не умел это делать.       — Ты устал, Осаму, — она даже не спрашивала, а констатировала факт.       — Не больше тебя, душа моя, но идём в кровать, — только её хрупкое тело поддерживало его, всякий раз, когда он вставал.       — Мы будем просто спать, Осаму, ты же понимаешь это, — с напускной строгостью (или всё же с ехидством) сказала она.       — Как скажешь, душа моя, — кто он такой, чтобы оспаривать её решения. Тем более сейчас.