Love you, bro

Льюис Хэмилтон мало о чем в жизни жалеет, и ещё меньше в этом списке сожалений о том, что сделал он сам. Но иногда, отматывая время назад, он размышляет: может, зря все же в один тяжёлый вечер переспал со своим напарником Джорджем Расселлом? Особенно с учётом своего последнего сезона в Мерседес, в преддверии расставания? Как раз в тот сезон, когда пообещал себе ни с кем не связываться, ни во что не вляпываться, — и где они сейчас? Если б не это, было бы гораздо проще сейчас выставить Джорджа из своего номера и ещё раз пережить сегодняшний день. Льюис доволен собой: все вышло, как он хотел. Ну почти как хотел, за вычетом несущественных деталей, о которых потом никто не вспомнит. Вспоминать будут пролет по трассе мимо всех, как раньше, борьбу, победу над тем же Джорджем, чемпионские «пончики» — круги перед трибуной. Неважно, что подиума не было, никто не оспорил. Самое время сейчас остаться одному, если бы не Джордж, которому всё ещё от него что-то надо. Льюис почти не слушает, заранее зная все, что Джордж может сказать. Стоило переспать, и Джорджа как подменили. Нет, знал бы Льюис — не связывался бы, перетерпел. Но кто мог предугадать, что в сдержанном приличном Джордже окажется столько ебанутости?! И ладно бы только в постели, там Льюис не возражает. — ... Обещай мне. Что-то Льюис пропустил. Он поворачивается к Джорджу. — Обещай мне, что всё останется как есть, — нетерпеливо повторяет Джордж. — И как ты себе это представляешь? — Льюис сдерживает улыбку. Джордж старше Антонелли, но заносит его иногда ещё хлеще. Хотя бы Антонелли здесь нет — валяется с вирусом и ничего не требует. А то Джордж, наверное, пинками выгнал бы будущего напарника из номера в своей жажде эксклюзивного внимания: последняя ночь вместе, мол! Той ночи осталось не так много после всех объятий, разговоров, прощаний, после выпивки с Боно, но Джордж все не уймется. Как будто Льюис завтра на другой край света улетит! Ну ладно, даже если в Лондон, как будто Джорджу это когда-то мешало! — Ты знаешь, о чем я. Неважно, в Феррари ты будешь или нет. Что ты и я... — голос у Джорджа всё-таки срывается, ресницы затеняют глаза. Льюис только вздыхает про себя: вот так это все и начиналось. Надпись на своем шлеме он уже видел — признание неровными, прыгающими буквами: спасибо, Джордж хоть «бро» догадался прилепить! Ничего нового после всех публичных излияний в последние недели. Льюис и не пытался останавливать, чтобы Джордж ещё чего-нибудь не натворил или не брякнул в прямой эфир. Ну и не только поэтому, если честно, — потому что в самый неподходящий момент иногда переебывало воспоминаниями, как сладко Джордж под ним стонет, как смотрит, как дрожит от нетерпения, как злится и хочет, и чем больше злится, тем больше хочет. Злым Джорджу идёт быть гораздо больше, чем таким потерянным. И ничего ему Льюис обещать не собирается. Не в Леклере дело или в ком-нибудь ещё, а в том, что обещать не надо ничего и никому. Никогда. Чем быстрее Джордж это уяснит, тем для него же лучше. — Или уже к Леклеру примеряешься?! — ну вот и знакомая дорожка, стоило только задержать паузу подольше, а на разгон до максималок Джорджу надо меньше минуты. — Ты ведь его первым делом побежал утешать! Почему сейчас-то не у него, может, даст с горя?! — Ты хочешь, чтобы я сейчас туда пошел? — вопрос «с горя, как ты?» Льюис всё-таки опускает. Мог бы сказать, но Джордж уже заткнулся, заметались ресницы, что-то сообразил наконец. Дёргается встать и садится — нет, не хватает характера гордо уйти. Льюис разворачивается к нему всем корпусом и добивает: — Ты думаешь, мне легко?! Наконец-то тишина. Джордж застыл, как сел, неудобно, криво. А Льюис вдруг вспоминает его прежним, длинноногим и нескладным. Почти три года он держался и не вёлся на эти оленьи глаза Джорджа, на дурную молодую борзость... А потом времени оказалось слишком мало — для всего. — Мне уйти? — очень тихое после недавнего накала. Льюис знает: он об этом пожалеет. Очень скоро пожалеет, но весь этот вечер воспоминаний, слёз, аплодисментов, все бесконечные посты о конце эпохи Хэмилтона в Мерседес... — Нет. Останься. Завтра и правда все будет иначе, такая ночь — одна. И Джордж ее сегодня заслужил.