горько-сладкий и тошнотворный

Цзян Чэну пришлось подождать совсем немного, прежде чем его брат вошел в арендованную комнату. Вэй Усянь слишком занят тем, что сушит руки о маленькое полотенце, чтобы заметить его. Цзян Чэн начинает размышлять, зачем ему понадобилось вытирать пальцы, когда Вэй Усянь поднимает глаза, видит его и замирает — его быстрый ум явно работает над ложью. Но он не успевает придумать ложь. За него говорит Цзян Чэн: — Ходили слухи, — он бросает взгляд на полотенце. На кровать. На Вэй Усяня в одежде бедняка. На его рот. — Я не знаю, что ты слышал, — начинает Вэй Усянь. — Но… — Не лги мне! — Цзян Чэн прерывает слова и надвигается на брата. Правда очевидна. Пусть он её скажет. Вэй Усянь отшатывается назад, вздрагивает. Его одежда не подходит ему по размеру. Они слишком широки в плечах, слишком коротки у запястий. Они не для него. Он не был создан для этого. Может быть, в другом месте, в другой день это бы и умерило гнев Цзян Чэна. Но в это теплое утро в Илине — это только разжигало в нем ярость. — Ты позволил им положить на себя руки, — шипит он. — Но ты боишься меня? Я не могу к тебе прикоснуться? Вэй Усянь опускает взгляд и взволнованно выдыхает. Ему требуется много времени, чтобы заговорить. — Ты можешь прикоснуться ко мне, Цзян Чэн. Если ты этого хочешь. Но он пришел сюда не за этим. Цзян Чэну нужно было знать, правда ли это, или это всего лишь слухи, призванные поцарапать то место внутри него, где раньше был Вэй Усянь. Там, где Вэй Усянь был бы и сейчас, если бы не бросил все ради своего желания быть лучше всех. Это было не то, чего он хотел. Он пришел сюда не за этим. Цзян Чэн толкает брата к стене. В этой комнате пахнет затхлостью и стариной. Слишком парфюмированный. Подержанный. Он знает, что, когда опустится на колени, на его одежде будет пыль. Но он все равно это делает. — Нет, — расстроено говорит Вэй Усянь, хватая его за плечи и пытаясь подтянуть к себе. — Ты не можешь… так не делают. Цзян Чэн рвет застежку на поясе. Это ткань, а не кожа. Узел легко расходится. — Я заплатил, — говорит он. — Я могу делать то, что хочу. — Ты заплатил… — повторяет Вэй Усянь как-то рассеянно. Он прекращает попытки подтянуть Цзян Чэна к себе и опускает руки по бокам. Первоначальная вспышка гнева утихает, когда Цзян Чэн распахивает одежду брата, проводит руками по его горячей, обнаженной коже. Впадине живота. Шрам от их драки все еще розовый и сердитый, хотя уже должен был зажить. Должно быть, он неправильно питается, недостаточно ест. — Ты слишком худой, — бормочет он. Вэй Усянь поворачивает голову в сторону. Он покраснел. Он выглядит больным, как будто от желания у него жар на коже. — Я не худой, — его пальцы разжимаются. Глаза закрываются. Он дрожит. Он мягкий. Цзян Чэн чувствует его мускусный запах. Это его запах, до боли знакомый, но здесь более острый. От него во рту Цзян Чэна становится тепло и голодно, но он едва не теряет самообладание. Он никогда… он никогда не делал этого. Но Вэй Усянь смотрит на него сверху вниз, его волосы трепещут у лица, глаза мягкие, может быть, немного жалостливые. И огонь возвращается. Цзян Чэн берет в рот его мягкую длину. Языком он доводит его до твёрдости. Он задыхается, когда во рту оказывается больше, чем он когда-либо имел, больше, чем он ожидал. — Цзян Чэн… — ласково произносит он. Вэй Усянь улыбается, но глаза у него влажные. — Будь осторожен. Цзян Чэн больше не смотрит на него. Он не может. Он закрывает глаза и учится. Это не так уж и сложно. Вэй Усянь делает это сложным. Он делает это каждый день? Больше двух раз в день? Только в некоторые дни? Цзян Чэн не знает. Он больше ничего не знает о своем брате. Его рот наполняется слюной. Она стекает по подбородку. Он проводит рукой по члену Вэя Усяня, когда не может вместить его полностью. Он гладит его, следя ртом за пальцами. Брат долго не кончает. Дольше, чем, по мнению Цзян Чэна, потребовалось бы ему, если бы их позиции поменялись местами. Когда он представляет себе это — представляет, как Вэй Усянь позволяет ему трахать себя в рот — он издает низкий стон. И кожа Вэй Усяня сжимается между его губами. Он резко дергает бедрами, издает звук, похожий на предупреждение, и наполняет горло Цзян Чэна густой соленой струей. Пальцы Вэй Усяня впиваются в распахнутые одежды. Его ноги дрожат. Цзян Чэн скользит по его телу, чтобы встать и уткнуться носом в его щеку, пытаясь попросить то, в чем он не уверен. Они так близко друг к другу. Он не может вспомнить, когда в последний раз был так близко к нему. — Я устал, — шепчет Вэй Усянь. — Цзян Чэн, я устал. Цзян Чэн находит его рот и осторожно целует. Он сглатывает маленький всхлип, беззвучно сотрясающий грудь Вэй Усяня. После этого он целует его крепче, обнаруживая, что это легче, чем то, что он только что сделал. Ему интересно, каков на ощупь его собственный рот, не липкий ли он. И как он на вкус. Вэй Усянь чувствует вкус апельсинов и фенхеля, словно готов открыть рот для незнакомца, словно готов позволить любому поцеловать себя — но хочет, чтобы это было приятно. В горле Цзян Чэна зарождается низкий рык. Так и не оторвавшись от губ Вэй Усяня, он проводит его до кровати и укладывает на спину. Он целует челюсть и горло Вэй Усяня. У него длинная шея. Он думает, что, должно быть, уже прикасался к ней однажды, но воспоминание об этом туманно и вызывает жар в глазах. Он прижимается к Вэй Усяню всем телом и становится тяжелым. Трение становится приятным, когда он опускает бедра вниз. Он с изумлением понимает, что собирается кончить вот так, когда его брат дрожит под ним. Он кончает. Это слишком сильно. Цзян Чэн возвращается в себя: его голова лежит на груди Вэй Усяня, а Вэй Усянь пытается погладить его по волосам. Он бормочет о том, как это трудно, когда все острые булавки и украшения мешают. — Тогда убери их, — огрызается Цзян Чэн, не в силах пошевелиться. Не желая поднимать голову. Его удивляет, что Вэй Усянь делает это очень медленно, очень осторожно. Вэй Усянь расчесывает пальцами его волосы. Он проводит веером по спине Цзян Чэна. Он прикасается к нему точно так же, как в те времена, когда Цзян Чэн вступал в возраст и страдал от головной боли, а единственным человеком, который мог хоть как-то облегчить его состояние, был его брат, упрямый и близкий, проводящий ногтями по его коже и поющий грязные песни, от которых он смеялся. Вэй Усянь переворачивает его на спину и спрашивает, за сколько времени он заплатил. Его одежды помяты. Он выглядит усталым. Но он улыбается. — Весь день, — отвечает Цзян Чэн, чувствуя себя глупо. Когда он приехал на постоялый двор, служивший борделем, он сильно переоценил, насколько Вэй Усянь ценит его время, его прикосновения. Его жизнь, думает Цзян Чэн. Серебро, которое он передал, оплатило день и ночь. До утра все будет чисто. И еще долго после того, как ему придется уехать, чтобы вернуться к своим обязанностям, которые Вэй Усянь оставил позади. Вэй Усянь вытаскивает ленту из волос и бормочет: — Хорошо, отлично, — он трясет головой, пока его волосы не падают беспорядочно и не распутываются вокруг лица. Он стряхивает с себя верхний слой — домотканый, нитяной, изнутри — и ложится рядом с Цзян Чэном, закинув на него руку и ногу. Он всегда так спал. Спиной к стене. Цзян Чэн — барьер между его маленьким телом и собаками, которых, как он утверждал, он слышал снаружи, на ветру. Но это был лишь скрип доков. Только это. Дерево, противостоящее неумолимой, сонной силе реки. — Вэй Усянь, — начал протестовать он, голос его стал густым. — Не надо, — Вэй Усянь издал ворчливый звук, похожий на невыносимую гримасу, которая рассмешила бы их сестру. Он прижимается лицом к плечу Цзян Чэна. — Хватит болтать. Я сплю. Цзян Чэн хмурится. Его рука инстинктивно обвивается вокруг Вэй Усяня. И Вэй Усянь действительно засыпает — дергается и задыхается какое-то время, прежде чем его дыхание становится глубже, и он становится тяжелым, но все еще слишком худым. Все еще тенью. Цзян Чэн смотрит в потолок. Прижатый к кровати. Мокрый, он терся об узкие бедра Вэй Усянь. Он неспокоен и еще более несчастен, чем был до приезда сюда. Он чувствует вкус своего брата, горько-сладкий и тошнотворный.