Тени Янова

      Константин Сергеевич Шульга жил по уставу. Даже тут, в Зоне, где сам черт ногу сломит, где мутанты размером с добрый танк и аномалии на каждом шагу, он не изменял своим принципам. Подъем, зарядка, обход территории, короткий доклад начальству выше - все четко, как в старые добрые, когда он еще был капитаном милиции. Тогда его уважали, боялись даже. А что сейчас? Командир отряда "Долга" на какой-то богом забытой станции, в окружении гопоты в трениках и хиппарей-переростков из "Свободы". Да и сам "Долг"... чего уж там, сейчас больше сборище идеалистов и фанатиков. Не чета старой гвардии.       Только устав и спасал. Устав, долг... И идиотский нейтралитет с этими анархистами. Две недели. Всего две гребаные недели назад они готовы были перегрызть друг другу глотки за этот проклятый Янов. А потом случился Выброс, и Зулус, дай Бог ему здоровья, почувствовал его приближение. Пришлось всем вместе забиться в здание станции, как крысам в подвале. Долговцы и Свободовцы. Бок о бок. Пару часов смотрели друг на друга, сжимая в руках автоматы, а потом... потом как-то само собой вышло, что закурили одну на всех, что словом перекинулись. Выброс закончился, а злость словно ветром сдуло. Локи тогда предложил объявить Янов нейтральной территорией. Шульга, на удивление для самого себя, согласился.       Локи… Вова. Просто Вова, етить его в душу. Хитрец, каких мало. Говорит одно, думает другое, делает третье. Глаза карие, как у бродячей собаки, смотрят – и сразу ясно, что где-то тебя наебать хотят. Бородка эта дурацкая, хипповские замашки. А сам наверняка дурь толкал до Зоны, не иначе. Или журналюгой был. Из тех, что за жареным фактом мать родную продадут. Или, может, из богатых подонков? Тайна, покрытая мраком. Никто о нем толком ни черта не знает, что наталкивает на мысли и о скурвлености его.       Но вот харизма… была. Безумная, дьявольская. Когда Локи говорил, даже самые прожженные ублюдки слушали, разинув рот. И Шульга слушал. И соглашался. И это бесило больше всего.       Бесили эти еженедельные советы, где они с Локи, как два петуха, спорили о порядках на станции. Бесили его вечные ухмылки, эти взгляды искоса. Бесило то, как он по-хозяйски расхаживал по Янову, словно это не "Долг" со "Свободой" станцию удерживают, а его личный гарем.       А еще больше бесило то, что Шульге все это... нравилось. Нравилось препираться с Локи, нравилось ловить на себе его взгляд, нравилось чувствовать себя живым, когда они в очередной раз чуть не сцеплялись прямо на глазах у своих бойцов.       Это было неправильно. Это было противоестественно. Мужик не должен испытывать ничего подобного к другому мужику. "Гомосятина, блядь," – плевался про себя Шульга, когда в очередной раз ловил себя на том, что пялится на жилистую фигуру Локи. "Пидорство." В Союзе за такое в лучшем случае на дурку отправляли, в худшем – статья. Да и сейчас, за пределами Зоны, ничего не изменилось. Скрепы, мать их. Традиционные ценности.       Зона многое меняла. Зона выворачивала наизнанку. Здесь, у черта на рогах, все эти понятия теряли свой смысл. Здесь выживал сильнейший, и неважно, гей ты или натурал, лишь бы стрелять умел. А Шульга стрелять умел. И убивать тоже. И себя презирал за эти мысли, за эти тайные фантазии.       Первый раз это случилось после очередного "совета". Разругались в пух и прах, до хрипоты, до драки почти дошло. Локи ушел, хлопнув дверью, а Шульга остался один в своем кабинете – крохотной каморке с голыми стенами, железной кроватью и столом, заваленным бумагами. Стоял у окна, смотрел на ржавые вагоны, на затянутое тучами небо. И думал о Локи. О том, как хотелось бы врезать ему, как хотелось бы...       Дверь распахнулась. На пороге стоял Локи. Глаза – темнее тучи. — Что? — огрызнулся Шульга. — А ничто, — усмехнулся Локи, входя внутрь. — Поговорить захотелось. О жизни. Он подошел к Шульге вплотную. От него пахло сигаретным дымом и чем-то еще, терпким, мускусным. — Ты хоть понимаешь, что ты ебанутый? — спросил Локи, заглядывая Шульге в глаза. — Не ебанутее тебя, — буркнул тот.       Локи рассмеялся. Коротко, хрипло. И вдруг подался вперед, впиваясь в губы Шульги жадным, требовательным поцелуем.       Шульга замер, ошарашенный, оглушенный. А потом ответил. Целовал так, будто от этого зависела его жизнь. Кусал, царапал, сминал губы Локи своими. Это было похоже на взрыв. Как будто все это время они оба сдерживались, натягивали пружину до предела, и вот, наконец, она лопнула.       Локи оттолкнул его к столу, рывком расстегнул ремень, стащил с Шульги штаны. В считанные секунды оба были голыми, не обращая внимания на мусор вокруг.       Секс был грубым, жестоким, неистовым. Шульга брал Локи прямо на столе, среди бумаг и разбросанных папок, под скрежет старых пружин. Он входил в него резко, глубоко, до боли, до невысказанных стонов и криков. Локи выгибался, царапался, кусал Шульгу за плечо, чтобы не орать, и шепча ему на ухо грязные, сальные слова.       Они кончили почти одновременно, задыхаясь, исцарапанные, обессиленные. Локи лежал на столе, тяжело дыша, раскинув руки. На его груди расплывалось багровое пятно от укуса. Шульга стоял рядом, глядя на него сверху вниз, пытаясь унять бешеное колотящееся сердце.       — Это пиздец, — прошептал Локи.       — Согласен, — хрипло ответил Шульга.       Они оделись, молча, не глядя друг на друга. Локи, уже у самой двери, бросил через плечо:       — Завтра. В то же время. И ушел, оставив Шульгу наедине с собой.       Каждый день после этой ебли он начал заикаться, постоянно оттягивать штаны, не отпуская взгяд от жопы Вовы. Каждую ночь ему снились кошмары, как отец кричит ему с кровати про то, что лучше б его придушили при рождении, а в руках у него ружьё, или во сне его Локи душит, потому что не может больше любить такого уебка, а потом убивает, пиная его труп и разрывает руками до жопы, вываливая внутренности. А еще постояно сняться попы и муллы, они кричат друг на друга арабскими сурами и рускими псалмами и дерутся на катанах. Казалось, будто внутри поселилась черная дыра, выжирающая его изнутри.       А может, и не казалось. Шульга начал пить, по-черному, как никогда до этого, пытаться запить таблетками и спать, но кошмары никуда не уходили, а только стали ярче и уебищней, до рвоты. Его воротило от водки, сигарет и еды, поэтому похудел он киллограм на десять.       Зулус часто смотрел в его сторону и не дай бог - упрется взглядом. Шульга тогда чуть ли не бежал, что есть сил в свой кабенет. Что подумал Локи - хер его знает, может что ебанулся окончательно на старости лет.       О чем думал сам Шульга? Да о чем угодно, лишь бы не о том, что с ним творится. О том, что мир катится в жопу. О том, что Зона пожирает не только людей, но и души. О том, что он, Константин Сергеевич Шульга, боевой офицер, опустился до тайной ебли с ебаным хиппарем-анархистом, в которой ничего нет, кроме похоти, ненависти и, может быть, самую малость странных чувств от которых в животе роятся бабочки... Хотя скорее жалящие прямо в его гнилое сердце осы.              Он продолжал жить по уставу, презирая себя, молясь по ночам богам, которым не покланялся до этой блудной связи. Молился и плакал в темноте, желая, что б все кончилось. Что б хоть кто-нибудь прервал этот круг безысходности, ненависти и запретного плода, который они разрывали зубами раз за разом, а потом выплевывали косточки, чувствуя на губах только горечь и стыд.       Жизнь текла своим чередом: рейды, перестрелки, выбросы. Все смешалось в сплошной череде и крови и уродства. Стон зомби, хруст хитиновых панцирей монстров, вой ветра в ржавых вагонах. И ночи с Локи, такие же безумные, такие же неправильные, такие же желанные.       Это не могло продолжаться вечно, и Шульга понимал это. Шульга сидел на ящике из-под патронов, тупо уставившись в одну точку. В руках – недокуренная сигарета, дым от которой едким облаком клубился вокруг головы. В глазах – пустота, как в тех ржавых вагонах, что стояли на запасных путях.       На Янове было относительно спокойно. Свободовцы, развалившись на брошенных матрасах, травили байки и ржали над очередным анекдотом от Гавайца. Долговцы, как всегда, чистили оружие, да переругивались между собой, обсуждая устав или перетирая кости соседям. Бандюги забредали не часто, Зомби и мутанты и того реже. Нейтралитет, чтоб его. Не то место, где хочется сдохнуть, но и не то, где хотелось бы жить.       С того самого первого раза с Локи прошло уже почти месяц. Месяц ада. Месяц тайных встреч, полных похоти и ненависти, от которых хотелось выть волком. Каждая встреча заканчивалась одинаково: они лежали, развороченные, опустошенные, не в силах смотреть друг другу в глаза. А потом молча одевались, и Локи уходил, бросив напоследок: "Завтра. Там же". И Шульга приходил. Как проклятый. Как одержимый.       Он пытался бороться. Честное слово, пытался. Просил начальство выше занять его чем-то, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями, которые, как мутировавшие пиявки, присасывались к мозгу и высасывали всю волю.       Он даже пробовал молиться. В Зоне, где вера была такой же редкостью, как и чистая вода. Шептал по ночам "Отче наш", хотя сам не помнил, когда последний раз переступал порог церкви. Чувствовал себя идиотом, лицемером, но продолжал бубнить слова, надеясь, что хоть кто-то там, наверху, услышит его.       А потом ему начинал сниться Локи. Голый, извивающийся, с этими своими блядскими карими глазами, в которых плескался огонь преисподней. И все молитвы, вся борьба, вся ненависть к себе летели к чертям. И Шульга снова шел к нему, как баран на убой. Прямо сейчас он обдумывал план, чтобы убить эту блядину и себя следом. Как он войдет к Локи, и как тот его опять захочет трахнуть на своем ссаном столе, а Шульга, встав сзади всадит ему нож меж лопаток, под чавкующий звук врывающешгося мяса и предсмертный вздох Вовы. Как хлынет из этой блядской туши кровь, забрызгав ебучие бумаги и стол, и Шульга повалиться на Локи, на его еще дергающееся тело и вспорет себе шею, в едином порыве закончив эту боль для обоих.              Только вот когда наступил бы момент убийства, в когда он смотрел бы в эти блядские карии глаза, ему захотелось бы его поцеловать и убить уже не Вову, а самого себя, но он не смог бы сделать и этого. Локи бы начал бить его руками и ногами, до крови и синяков, но все равно победил бы, ведь он не только хитрее, но и сильнее. А еще он знал, где храняться старые гранаты. Тогда Шульга подумал еще об одном возможном способе: нажраться водяры, забрать с нычки гранаты и взорвать все, нахер, к чертям, и станцию, и "Свободу" эту ебаную, и Локи, и себя заодно. Была и идейка по романтичней: вмазаться старыми колесами, которое Коряга спиздил в старом санатории в качестве оплаты долга за помощь в побеге с плена Монолитовцев. Локи рассказывал о таких с отвращением в глазах, что Шульге было на это наплевать, ведь для того чтобы вскрыть себе вены не нужен был второй мужик , который был дороже жизни и стол. — Командир, тебя Локи зовет, — голос Сеньки, помощника Азота, вырвал Шульгу из пучины горьких мыслей. — Говорит, дело важное.       Шульга выругался про себя. Опять. — Иду, — пробурчал он, поднимаясь с ящика.       Локи ждал его в своем кабинете. Он сидел за столом, закинув ноги на подоконник, и курил, пуская дым в потолок. Выглядел он, как всегда, вызывающе. — Чего звал? — спросил Шульга, стараясь не смотреть Локи в глаза. — Да вот, думаю, что с тобой делать, — усмехнулся тот. — В смысле? — В прямом. Ты же не вывезешь так дальше, Шульга. Ты сам на себя не похож. Пьешь, как не в себя, спишь, не просыхаясь, выглядишь, как кусок дерьма. Оно тебе надо? — Локи спрыгнул с подоконника и подошел к Шульге вплотную. — Может, пора уже принять как есть? — Ты о чем вообще? — Ну елки-палки, командир. У тебя не лицо, а картина импрессиониста. Я когда говорю, ты ж на задницу мою зыркаешь, хоть бы постыдился. О нас с тобой. О том, что между нами происходит. — Локи говорил тихо, почти шепотом, но каждое его слово отдавалось в голове Шульги набатом. — Это не нормально, я понимаю. Уебищно, стыдно, хочеться сдохнуть или уебать по сильнее, чтоб наверника. И я хочу, чтоб ты жил, поэтому сваливаю отсюда, чтобы больше никогда не появлятся у тебя на глазах. Мне задания прислал Лукаш - пора на Припять-1 топать, давно там не были, - он на секунду замолки, и смотрел своими карими блядскими глазами, - Ну, бывай, мудак - давай, ударь, ты ж этого хочешь, правда? Я, может, отдамся в руки твоей кары. — Что… — Шульга задохнулся, — Уходишь? — Получается, что так. — Локи криво усмехнулся. — Не поминай лихом, Константин Сергеевич. И вот еще, если кто-нибудь будет говорить, что ты пидор - передавай, что все притензии ко мне.       Он развернулся и вышел, оставив Шульгу одного, наедине с оглушающей тишиной и разрывающим сердце осознанием. Локи ушел. Ушел навсегда. И от этого было еще больнее, чем от всех дней предыдущего месяца вместе взятых. От безысходности Шульга пустым взглядом смотрел на расцарапанный стол, на котором пару раз в неделю нагибалась эта срань господняя. Сейчас ему казалось, что с его лица отрывают кусок живой плоти, зашивают на теле... или его черной душе дырку гнилыми нитками, а в душе опять воют мутанты. Может пора все-таки покончить с собой, чтобы мир очистить от очередного мудака и уебка? В кармане завибрировал ПДА. Сообщение от Локи. Короткое, всего два слова:

"Живи, дурак."

      И в этот момент Шульга понял, что не сможет. Не сможет выстрелить себе в висок, не сможет наглотатся таблеток. Потому что, несмотря ни на что, несмотря на всю боль, на весь стыд, на все..., он все-таки... что? Любил этого ебанутого хиппаря? Или просто привык к нему, как к наркотику?       Он был готов в голос кричать о том, какой Локи уебок, про то, что будь его воля, он бы пристрелил Вову, но где-то там внутри, на самом дне души, зрело новое чувство.       Странное, непонятное, пугающее. Надежда? Надежда на то, что когда-нибудь он тоже сможет принять то, что было между ними, что не за чем убегать, что нужно догнать Локи, найти того там, куда он отправился, обнять, поцеловать, признаться, наплевав на срам, приличия и все то дерьмо, что вбивали ему в голову с детства.       Он будет жить. Он переживет, будет ждать встречи с этим хитрожопым ублюдком. Шульга достал из-под кровати бутылку водки, откупорил и, за запрокинув голову, сделал три больших глотка, в надежде утопить в ней все терзания. И пошел искать Гавриленко, чтобы отправить сообщение в штаб, и остальным о том, что им нужно собрать группу и отбить ближайший аванпост. Пора было выбираться из этой эмоциональной клоаки.