Цу-ка-са это про лю-бо-вь.

У Цукасы ясные цели в жизни - выбраться из грани и разломать систему, и видит хтонь, первое он уже сделал. Ему не привыкать слышать в свой адрес "зачем, зачем ты это делаешь", и он не отвечает никогда. На всё ведь есть причина - хочет помочь, хочет спасти, хочет обмануть, использовать, да просто так в конце концов. Третью тайну он меняет по всему вышеперечисленному, с долгосрочной перспективой использования зеркальной силы, из любопытства, на что он способен, просто так себе хочется слепить дружка из пластилина, как в детстве, чтоб разговаривать с ним перед сном, ведь не всё, что на душе, живым рассказать можно. Коюки же не дышит жизнью изначально, мертворожденная, смотрит на мир, как младенец, ему в глаза заискивающе заглядывает. Ну золотце просто, идеальная помощница, думает Цукаса и на периферии сознания давит мысль о том, что слишком по-человечески он ей улыбается. Словно через толщу воды где-то в ушах позванивает что-то, будто от напряжения, а может, лиричная нота, но не разобрать. Золотце открывает рот, издает птичий галдеж, сплошную околесицу от души, и Цукаса спокойно выдыхает - нет в ней ничего милого. Коюки же мнит себя невероятной милашкой, зная прекрасно, как со стороны выглядит, нарочно врёт, цепляет искусственные перья, от которых всё потом чешется, хриплый каркающий голос подслащает, играет свою роль "третьей тайны бывшей Мияге Коюки" без перерывов на обед, не отклоняется от заводских настроек. Та девочка была невыносимой и несчастной, мечтала стать гяру и иметь много друзей, и Коюки вторит отвратительным характером, страдает у разбитого зеркала, накручивает себе хвосты по утрам и всем подлизывается, всем она подружка и ни одному на самом деле. Иногда механизм заедает, она повторяется, переигрывает, слишком уж себя с грязью мешает, сладкий яд цедит блестящими губками, забывая, с кем говорит, Цукаса видит, что от настроек она постепенно отходит, отчаянно того жаждет и до ужаса боится. Он бы не против на это посмотреть, он ей свободу даровал, как всему сущему хочет, Цукаса не про сдерживание абсолютно, но Коюки скрипит дверцей и захлопывает клетку изнутри. Ой ну и не надо, ему же лучше, можно ей ухмыляться проказливо, а не по-человечески. Не нужен ему звон в ушах, у него и так голоса в голове. — Вот так, хорошая девочка, — смеётся он, гладит по голове с удивительной нежностью, играет со своей куклой. Кукла не предаст, нет у нее живой души, можно притвориться, что это она тебе слова любви щебечет, а не ты ее руками двигаешь и рот открываешь. — Спа-сибо... — дёргается Мияге. Ведёт плечом, щеки наливаются румянцем. — Ты такой классный, Цукаса. Я тебя обожаю. И улыбается ему так искренне, кривой немного улыбкой, не идеальной, не миленькой, но у Цукасы отчего-то снова лиричная нота подступает и звенит во всю в черепушке. Так не улыбаются игрушки, заведенные нарочно ключиком, ну ведь правда же. Ничего, есть ещё аргумент у Цукасы, потому что так улыбаются те, у кого синдром стокгольмского утенка, (м)учителю своему, а Цукаса он и есть. Злой и страшный, бездушный, к таким не надо привязываться...для его же блага, на самом-то деле. И как это так вышло, что человека в нем видит самое искусственное в Камомэ существо? Видит она в нем не только человека, но ещё и мужчину, юношу, если так угодно, воображает себе всякое не хуже ерисиро Шестого, отточенное актерское мастерство постепенно убеждает всех, будто бы всё, что мелет этот язык без костей, настоящая правда. "Коюки, девушка Цукасы", шепчутся низкоранговые призраки, узнающие всё только через пятые руки. Цукасу это смешит, не те она слухи распускает, бесполезная секретарша, лишить бы ее премиального пат-пата, но почему-то удовлетворение расползается где-то в бездонной груди. Он вечный герой самых страшных да соленых слухов, и почти ничего из этого не подтверждает, и почему-то в этот раз становится как-то обидно-ревниво, что слухи есть, а действия нет. Коюки вешается ему на шею, запрокидывает на него ноги, обтянутые модными чулочками, лапает так, словно это он кусок призрачного пластилина и ее игрушка. Цукаса позволяет ей это только потому что ему скучно. Только поэтому, да. Тело дёргается от прикосновений, скованное страшным тактильным голодом длиной в сотню лет. Цукаса сдерживается только потому, что запрещает себе болезненно-приятно привязываться, ведь Цукаса не про сдерживание вовсе, он про свободу и свое личное, крохотное теплое счастье. Ай, к черту всё. Он демон Камомэ, или нет, в конце концов? Переживет. Цукаса не про кандалы и рамки, но как же хочется сграбастать эту дурную птицу в объятия, как любимую игрушку, как любимого человека. Коюки столько болтала про принадлежность, видовую и межличностную, что сломала внутри него что-то, механизм застрял, испуская ту невозможную лиричную ноту на повышенной громкости, заглушая мир вокруг. Взяла напором мальчика, добилась своего, а любое старание должно быть вознаграждено. Коюки охает, распахивает болотные глаза, пялится на него дрожащими зрачками, когда Цукаса неожиданно, молча, опрокидывает ее, нависая над нею. Голоса в голове слились с нотой воедино, изображая дикий ангельский хор. Цукаса проводит ладонью по ее лицу, обводит контур, щупает почти-больно. Его лучшее творение. Уродливая птичка, верная помощница, глупый гомункул. Принцесса, ушедшая совсем невовремя, не в лучшую свою минуту, запечатленная вечностью в самом неприглядном состоянии. Но его не смущает, ему наоборот нравится истинное, настоящее, пусть даже самое некрасивое, но живое, порывистое. Она прекрасна именно сейчас, без тонны сладкой пудры, со своим обнаженным кривым лицом. Ну такая милая, съел бы сейчас. Цукаса не про собственничество, но в плечо Коюки он вгрызается с наслаждением, чуть ли не урча, как довольный кот, подмявший-таки птицу под себя. Пусть, пусть знают, чья она, раз так всё вышло, будет ей подарок в виде россыпи отпечатков, трещин на искусственном теле, ей же самой нравится, он знает, это вообще всё невыносимая Коюки придумала, от того так мелодично поет сейчас, хор в его голове лишь фон для этой примы. Может он просто ею очарован, а со стороны та звучит всё также фальшиво, неуместно, хрипло, но для Цукасы это лучшая песня. Он любит ее и такой, любит-любит-любит, Цукаса про огромную любовь, которая в одном человеке не умещается, и знает, что она его в ответ тоже, он перелил в нее своей любви немного, чтоб вдвоем нести было легче, чтоб не растерять по дороге, чтоб не прийти в никуда. Сам дурак, раз думал, что она отражение, а если сосуд, то обязательно пустой, оболочка, ничего подобного же, свеча, которую он зажёг, вот почему ее глаза так искрятся, когда на него смотрят. Не заводские настройки, а восстание машин, а если не можешь остановить - возглавь, и Цукаса с радостью, он лидер прирожденный, он поведет этот корабль и они с ним на дно не пойдут. Хотя бы потому, что они и так на нем давно уже, Цукаса видел кракена, он тут у них главный, лишь вопрос времени, когда их маленькую школу смоет поднявшейся из самых глубин сокрушительной волной. Ничего, это будет потом, а пока он дает другой волне накрыть его, ныряет в ощущения, ловит ртом воздух, как будто он ему, мёртвому, правда так нужен. С самой неживой Коюки забыл обо всём на свете, вспомнил детство, почувствовал себя живым. Почему же она, а не кто угодно другой? Вот это вот недоразумение? Цукаса бы обиделся на весь мир, если б не был таким терпеливым, если б не носил в себе столько любви.