Love, Ad Infinitum

Это была всего лишь очередная их стычка.  Все началось с невинного: «Почему бы тебе не зайти ко мне? Я что-нибудь приготовлю!», продолжилось через равнодушное: «Ладно. Чем ты меня будешь угощать?», перескочило на игривое: «Кормом для собак!» и закончилось твердым: «Забудь, я никуда не пойду». Ничего нового, они проходили через это буквально каждый день. Поэтому Сатору, с его легкомысленным страдальческим тоном, жаловался по телефону, по-детски капризничая: «Мегуми, ты серьезно? Я сейчас заплачу!», как будто бы не был на сто процентов уверен в том, что тот уже искал первую попавшуюся машину, чтобы приехать к нему. Он не переживал. Он был расслаблен. Он настолько был Годжо Сатору, насколько это было в принципе возможно для Годжо Сатору: мужчина убирался с бурным энтузиазмом, энергично напевал песню, слова которой не знал, серпал виноградный сок из бокала для вина и с виртуозной легкостью шинковал мясо с овощами для роскошного миз-ан-плас. В конце концов, это была всего лишь очередная их стычка. До тех пор, пока Мегуми не позвонил в дверь, а Сатору не открыл дверь с негромким, едва заметным всхлипом. Ошибки быть не могло: его глаза покраснели и опухли, а по щекам струились крупные слезы, что медленно стекали до подбородка. Тихие, рваные вдохи вырывались из слегка приоткрытых губ.  Молодой юноша уронил сумки, которые нес, а его рюкзак соскользнул с плеча и с глухим звуком упал на пол. Сатору мог бы спросить, все ли в порядке, но даже в его извращенном уме этот вопрос звучал по-издевательски — глянцевый, словно покрытый пленкой, взгляд, которым Мегуми смотрел на лицо учителя, говорил сам за себя. В то же мгновение он крепко стиснул Сатору в объятиях с такой силой, что аж дыхание сперло, а острые пряди его волос легонько щекотали подбородок мужчины, пока Мегуми зарывался лицом в его грудь. Сатору без лишних размышлений обвил руки вокруг ученика в ответ. Он не смел двигаться, не смел шевелиться ни единой клеточкой своего тела. Также, как и Мегуми. Сатору снова издал всхлип, чувствуя, как глаза предательски горели от лукового яда — иначе это чудовищное вещество и не назовешь. Оно, словно раскаленная игла, впивалось в него, пока где-то глубоко в сознании с ржавым скрежетом крутились шестеренки, тщетно пытаясь осмыслить внезапное отношение Мегуми. Молодой юноша никогда не обнимал его первым. Никогда. Даже когда Сатору сам тянул его к себе, тот чаще всего либо выскальзывал из его рук, либо ограничивался редким, неуклюжим похлопыванием по спине. В особо щедрые моменты его ладони едва касались плеч Сатору — и то так быстро, что это больше напоминало случайность. Но сейчас… сейчас все было иначе. — Сенсей… — тихий голос дрожал, словно отблеск свечи, пока Мегуми утыкался лицом в грудь мужчины. — Прости меня. Сатору издал странный, будто задыхающийся звук, полный непонимания. — Я… Я не должен был грубить тебе и говорить, что не приду. Я вовсе не хотел доводить тебя до слез. …ох. Ох. Он не имел ни малейшего представления о том, что Сатору всего лишь резал лук, не так ли? Мужчина едва приоткрыл губы, чтобы сказать, что все в порядке, что ему не нужно извиняться, потому что это всего лишь физиологическая реакция на ферменты лука, и что можно было перестать обнимать его: ведь он и так был прекрасно осведомлен, что Мегуми в любом случае приехал бы к нему, даже если бы ему нужно было пройти сквозь огонь и воду. Но молодой юноша прижимал его к себе все крепче и крепче с каждой секундой, а убаюкивающее тепло его ладоней просачивалось сквозь тонкую, невесомую ткань рубашки Сатору, вызывая сокрушительную волну сердечного жара и умиротворения — и слова, что вертелись на языке и вот-вот были готовы вырваться из его уст, навсегда были запечатаны чужим заботливым прикосновением рук.  Если он издаст хоть один единственный звук, если он произнесет хоть одно единственное слово, то этот рай на земле, его Эдем, его благодать раз и навсегда закроет для него свои двери.  С ощутимой нерешительностью мужчина уткнулся носом в прохладные шелковистые волосы Мегуми. В ноздри ударил резкий аромат мужского шампуня, ржавчины и крови, а его стройное утонченное тело, к которому он покладисто и покорно позволил притронуться, удобно легло в объятия Сатору. Мужчина не упустил эту возможность: обе его руки обвили Мегуми, словно две змеи, а его пальцы медленно скользили по шее, прочерчивая путь от коротких волос на затылке до темных и более длинных, словно иголочек, на макушке, оборачивая их вокруг пальца. Мегуми выпустил его из объятий лишь тогда, когда тот перестал всхлипывать — когда закончились крокодиловы слезы, когда сошло на нет это притворное страдание. Сатору сразу же возненавидел тот внезапный, ледяной, пронизывающий душу холод, который глубоко проник в его кости, стоило Мегуми разорвать прикосновение. Мужчине определенно понадобится немало времени, чтобы собрать мысли в кучу. — Я… купил тебе пудинг, — тихо, едва слышно произнес Мегуми с с осторожным, почти дрожащим, как маятник, голосом, приседая, чтобы поднять свои сумки. Он потянулся к ним побитыми руками с синяками, которые тянулись дорожкой от запястьев и скрывались с виду под его пиджаком. Он только что вернулся с задания — успешного, Сатору об этом было прекрасно известно, но тем не менее это не мешало Мегуми каждый раз получать по голове от своего учителя.  — Вот же!.. — с разочарованием прошипел молодой юноша. — Он испорчен… Мегуми поднял круглый поднос с прозрачной крышкой, на котором были едва заметны остатки десерта из карамели со взбитыми сливками. Выглядел тот также побито, как и сам Сатору. — Пудинг есть пудинг, — успокоил его Сатору, вытирая глаза и забирая поднос из рук Мегуми. — Я отнесу это вовнутрь. Иди, прими душ, а после мы займемся твоими ранами. — Все в порядке, я не— — Душ. От тебя несет за километр, — настаивал на своем тот, поморщив нос. Взгляд Мегуми скользнул по лицу Сатору, будто он пытался разглядеть там нечто. Наконец он выдохнул: — Ладно. Дай-ка мне взять свою сумку— Он тут же замолчал, а его рука зависла на полпути к рюкзаку. Сверху предательски лежала открытая бутылка сока. Оранжевая жидкость пролилась, насквозь до ниточек промочив его сумку, и стекала по каменным ступеням, ведущим к порогу Сатору, с большой вероятностью также испачкав все содержимое, и, кажется, даже больше. — Проклятье. — Одолжить одежду? — предложил Сатору с улыбкой, озаряющей лицо. — Ладно… — ответил Мегуми, смирившись, что выбора у него нет. — Только не ту отвратительную матроску.

▪️➿➰➿▪️

Сатору, конечно же, дал ему ту самую отвратительную матроску. Как всегда. Она смотрелась огромной даже на мужчине, а значит на Мегуми она выглядела как минимум в три раза больше. Она делала его совсем крохотным и юным, а таусинные ткани словно заставляли его глаза светиться каким-то неземным, почти неоновым синим — как нечто, застигнутое на самом дне океана и освещенное лучами света сквозь толщу воды. Широкий ворот скрывал его плечи, сужал талию, а шорты изящно подчеркивали длину и стройность ног. Сатору казалось, что его почти что можно было приподнять за шкирку, как котенка, и вместить в ладонь. Что-то подозрительно зашевелилось и скрутилось в животе мужчины. Неужели это были те самые мертвые бабочки? Те самые мертвые бабочки, которых он с таким усердием отлавливал и закапывал глубоко внутри себя, но они выбирались из глубин его сердца с новой силой каждый раз, как неизбежно день сменял ночь, как неизбежно весна наступала после зимы. Сатору убивал их, а затем воскрешал, добровольно начиная все по новой — вновь и вновь принося ту проклятую матроску, когда Мегуми каждый раз оставался у него ночевать. Это безумие, из которого он черпал, словно из тонкой соломинки, — сладость и горечь переплетались в нем, вызывая зависимость и чувство опьянения.  Сатору знал, что не должен поддаваться этому, но не мог остановиться. Это была его постыдная сокровенная тайна. Эта… матроска начинала понемногу пылиться в его доме. Сатору носил ее прежде. Один раз. Лишь один раз. Мегуми ненавидел эту вещь, его лицо искривилось от отвращения. В следующий раз, когда молодой юноша остался ночевать, Сатору случайно пролил томатный соус на его одежду, и, как назло, единственное, что у него было под рукой, это та самая матроска. Изначально это было просто смеха ради: он и представить не мог, что результат вызовет у него такой выброс дофамина, что он начнет жаждать этого, словно зависимый. Эти происшествия начали происходить подозрительно часто, поэтому Сатору всегда держал наготове несколько чистых поглаженным матросок специально для своего гостя.  Мегуми считал, что Сатору нравилось издеваться над ним. А мужчина никогда не пытался его убедить в обратном.

▪️➿➰➿▪️

Мегуми вошел на кухню с недовольным лицом, в огромной одежде, принадлежащей Сатору, которая визуально делала его в два раза меньше, и мужчина ожидал, когда Мегуми сыграет свою роль в их повторяющемся спектакле. Сатору передал ему матроску. — Я действительно тебя ненавижу, — ворчал Мегуми. Ритуал. Глаза цвета глубокого моря на мгновение встретились с глазами Сатору, прежде чем снова отвестись в сторону. Мегуми прикусил нижнюю губу, а его щеки пылали ярким румянцем; длинные пальцы крепко ухватились за подол кофты, сжимаясь в напряжении. Он ничего не говорил, лишь короткими шагами направлялся к столу. Тот был уже накрыт, так что Мегуми не нужно было помогать. Он тихо уселся — и ничего. Ничего из того, что хотел бы Сатору.  Может быть он что-то упустил?.. Сатору дал ему матроску. «Я действительно тебя ненавижу», — ворчал Мегуми. Ритуал. «Не обижай меня, Мегуми!» — обыкновенная реакция Сатору. — «Я сейчас заплачу!» …ах. — Мегуми— — Не надо, — сказал как отрезал он, перебивая мужчину и слегка склоняясь над тарелкой. — Лучше давай поедим. — А как же твои раны? — Все в порядке. Умоляю… Он жалобно взглянул на Сатору, как маленький, загнанный зверек, и этот взгляд — редкий и беспомощный — мгновенно заставил того умолкнуть. Поэтому мужчина лишь молча взял собственную тарелку и взвалил на нее ложкой дымящийся карри. Он должен был ощущать вину за это. Но вина — последнее слово, которым можно было описать его чувства, распирающие изнутри.

▪️➿➰➿▪️

Он все же уговорил Мегуми позволить ему осмотреть его травмы: усадил его на, наверное, самую большую кровать в мире, аккуратно нанес мазь и наложил повязки на синяки, которые выглядели слишком болезненно. Когда его пальцы задерживались на теплом теле Мегуми дольше, чем это было необходимо, когда прикосновения к молодому юноше обжигали его холодную кожу — он убеждал себя, что это только потому, что молодой маг позволял ему это сделать. Сидя позади Мегуми, Сатору осторожно опустил край матроски на его бледную спину. На этом он закончил вмешательство в лечение молодого юноши. И что дальше? У него больше не было оправдания, чтобы прикоснуться к Мегуми. …только вот оправдание ему никогда и не нужно было. Обычно, если бы Сатору попытался учудить что-то странное, Мегуми бы тут же остановил его локтем в живот, а его выражение лица — захватила легкая паника, которую мужчина не мог не находить милой. Обычно он оттолкнул бы Сатору без лишних раздумий, несмотря на то, что его щеки всегда пылали алым, а взгляд выдавал томление по нему. Обычно. Но это было не как обычно. Сатору без лишних раздумий подался вперед — и обвил руками талию Мегуми, кладя подбородок на его плечо и ожидая. Ждать долго не пришлось — молодой юноша ответил тем же. Он откинулся назад, прижимаясь к груди Сатору, а нерешительная ладонь осторожно легла поверх его. Сатору невольно замер, а его дыхание перехватило, но, несмотря на это, он умиротворенно сомкнул веки и крепче прижал к себе Мегуми, не прозевав момент. В конце-концов они упали на кровать, перекатились на бок и постепенно заснули вместе: с сердцем Сатору, трепещущим и бьющимся в спину Мегуми, и сердцем Мегуми, отдающим набатом в грудь Сатору: его частый стук действовал на мужчину словно колыбельная.

 ▪️➿➰➿▪️

На следующий день все вернулось на круги своя. Сатору неожиданно проснулся на полу, после того как его сбросили с кровати: его рука, по всей видимости, забралась под футболку Мегуми, и, по всей видимости, он не мог выдержать того, что к его обнаженному животу касались подобным образом. По всей видимости. Мужчина сделал вид, что не заметил, как Мегуми свернулся в одеяле, прижимая его к себе настолько сильно, как будто не хотел, чтобы последнее тепло тела Сатору рассеялось, словно оно являлось самым ценным сокровищем для него. Иногда было проще притворяться, что не замечаешь некоторых вещей. Например, то, как Мегуми улыбался, тайком глядя на него, в те моменты, когда Сатору отворачивался, или то, как он втайне делал фотографии мужчины и еще более скрытно пролистывал их у себя в галерее, или то, как он всегда носил с собой брелок Помпомпурина, который Сатору подарил ему, когда ему было восемь, хоть и ключа на нем не было. Никогда не было. С другой стороны, Мегуми, также притворялся, что не замечал, как Сатору всегда носил с собой брелок Синнаморолл, который он подарил мужчине настолько много лет назад: их количество исчислялось множеством ключей, соединенных между собой колечком. Ему было интересно, какие еще вещи Мегуми притворялся, что не замечал.

▪️➿➰➿▪️

Когда прошла неделя, а Мегуми все еще не позволял себе потакать (действительно раздражающим) проявлениям привязанности, Сатору решил устроить бунт. Он схватил луковицу из миски с овощами и жестоко воткнул в нее столовый нож. Снова, снова, снова — и снова. Сатору опустил лицо прямиком к разделочной доске: кончик его носа скользил по разорванным кусочкам лука и вдыхал его едкий запах. Сначала начали щипать ноздри, затем — глаза, а затем это начало печь так, словно его глаза вспыхнули пламенем. Черт возьми, да что он натворил?! Он тут же телепортировался прямо в комнату Мегуми: нельзя было тратить драгоценный эффект кислоты, что разъедала его глаза. Времени было слишком мало. Прошло всего три секунды, как Мегуми оторвал себя от стола — он что, делал домашку? Мило, — и стремительно помчался к Сатору, чтобы обнять его, замерев в тишине. Это ощущение было так же прекрасным, как и в первый раз. Сатору улыбнулся, но почувствовал, что его улыбка вышла зловещей. Но в конце концов он и не был чист душой и намерениями. — Ты… в порядке? — наконец спросил Мегуми. Сатору морщился, вытирая слезы. — Теперь да, — это не было ложью. Он действительно был расстроен. Все потому что Мегуми позволил ему насладиться своим мимолетным вниманием и так же мимолетно быстро его забрал. Он оставил Сатору спать в одиночестве, заставив того обнимать подушку целую неделю, используя ту самую пижаму вместо наволочки, чтобы хоть немного почувствовать его запах, чтобы притвориться, что Мегуми все еще рядом, что он может держать его, как то единственное недостающее звено, которого так не хватало этому идеальному человеку. Он заставил Сатору тосковать по его объятиям, желать его, нуждаться в нем. Он использовал этот момент, чтобы прижать Мегуми к себе так близко, как никогда раньше. Следующий вздох Сатору был эфемерным выражением радости и успокоения. Его грудь наполнилась ватной сладостью, сердце унеслось ввысь, а улыбка засияла на его лице: слишком искренняя и настоящая. Мегуми увел его, наверное, в самую узкую постель во всей вселенной и помог Сатору лечь себе на колени. Затем его длинные пальцы начали медленно перебирать волосы учителя. Он напевал какую-то песню, название которой мужчина не знал, но она все равно находила отклик в его душе, просто потому что это был Мегуми, это был его низкий голос, как якорь, проникающий в самую глубину сознания. Сатору в этот раз был тем, кого обнимали. Мегуми обвивал его талию рукой сзади, его лицо уютно пряталось в изгибе шеи мужчины. Их ноги обвились под одеялом, как щупальца осьминога, а пальцы крепко сплелись между собой, не желая отпускать друг друга. Сатору не мог не заметить, как рука Мегуми притягательно и завораживающе лежала на его собственной. Дыхание молодого юноши щекотало кожу, и это было лучшее ощущение на свете. Однако он совершенно не удивился, проснувшись на полу на следующее утро.

▪️➿➰➿▪️

Прошла еще неделя — семь дней, как Сатору спал, согревая подушку в своих руках. Пришло время для нового самопожертвования. Сатору выбрал новый метод казни лука: он осторожно снимал слой за слоем, пока не добрался до сердцевины, и только тогда осознал, что был чересчур аккуратен: кислота даже не достигла поверхности его глаз. Осознание мгновенно посетило его: это не мандарин, Сатору. Это лук. Он тут же раздавил его кулаками. Затем он вонзился лбом в разделочную доску, чтобы вдохнуть свой собственный бренд кокаина, а потом, моментально пожалев об этом, с силой вдавил руки в глаза, морщась от боли. Господи, он действительно зашел слишком далеко в этот раз. В попытках добраться до ванной тот яростно задевал конечностями случайные углы: мужчина явно совершил ошибку и должен как можно скорее исправить ее с помощью холодной воды. Которую он мог бы набрать прямо на кухне. Далее его посетила мысль, что, может быть, кислота разъела не только его глаза, но и мозг. По крайней мере, когда он появился перед Мегуми, он на самом деле рыдал и жалобно скулил, словно щенок. Он почти жалел об этом. Почти. Но Мегуми поставил на пол лейку, которой он поливал гортензии, посаженные им же, и крепко обхватил Сатору руками, так, что напрочь выбил из головы мужчины то, что эта боль была последствием его же собственной глупости. Мегуми уселся на колени Сатору, дыша грудью к груди. Губы молодого юноши трепетно коснулись его шеи, шепча: «Я здесь, я рядом». А мужчине в тот момент ничего не оставалось, кроме как рассматривать цветы за спиной молодого юноши. Их яркий цвет был наполнен знакомой синевой, совсем как глаза Сатору, а крохотные капли воды сияли на лепестках, словно искрящиеся звезды в ночи.  Сатору невесомо коснулся своими губами к шее Мегуми, молча проговаривая «я люблю тебя» в его кожу, и после незаметно положил свой ключ в карман молодого юноши.  Позже Мегуми был резко вызван на срочную миссию, поэтому они в который раз провели ночь по отдельности. Сатору спал, наверное, на самой большой кровати во вселенной, в полном одиночестве. С каждым мигом без молодого юноши в его объятиях кровать становилась все огромнее и огромнее для него одного. Единственным его утешением было касаться губами верха своей ладони, имитируя ощущение кожи Мегуми. Его благословения. Он не проснулся на полу на следующее утро, но еще никогда так сильно он не желал оказаться сброшенным с кровати.

▪️➿➰➿▪️

К концу дня Нитта появилась с ключом в руке. — Фушигуро-кун сказал, что его задание затянется. Он попросил передать это вам, — объяснила она. Сатору так долго смотрел на блестящий предмет в своей ладони, что даже не заметил, когда, да и ушла ли Нитта из его кабинета. Все вокруг померкло, исчезло, словно Шесть глаз превратились в пустоту, пока он, наконец, не дошел до двери в комнату Мегуми и не вставил ключ в замочную скважину. Щелчок. В ту ночь он не спал в самой широкой постели во вселенной. Вместо этого он устроился в самой узкой, маленькой и тесной, свернувшись калачиком вокруг одной из рубашек Мегуми. Он вдыхал запах, пропитавший каждый уголок комнаты, и проливал слезы — не жгучие из-за кислоты, а иные, вызванные другой причиной. Эти слезы состояли из: «Я так его люблю, что это разрывает меня изнутри». Он провел три ночи в комнате Мегуми, пока однажды не проснулся на полу. День начался с того, что его снова стали считать тем самым надоедливым чудаком, которым он, собственно, и являлся. Он больше не мог этого вынести. И все же он хотел пережить это снова. Снова и снова. До бесконечности. Ad infinitum.

▪️➿➰➿▪️

Сатору слишком пристрастился к этому болезненному циклу. Он нюхал лук, плакал перед Мегуми. Мегуми утешал его, а затем гнал прочь. Сброс. Повтор. Сброс. Повтор. Сброс— — Что… — выдохнул Мегуми, — ты делаешь?.. Сатору широко распахнул глаза, застигнутый врасплох появлением Мегуми. Мегуми, который застал его в самый неподходящий момент — с двумя половинками луковицы, которые он, словно сумасшедший, прижимал к лицу. В тот миг внутренности Сатору словно провалились сквозь пол, утащив за собой сердце. Он смотрел, как глаза Мегуми наполнились холодным разочарованием, а челюсть напряглась в немом осуждении. Руки Мегуми разжались, и бумажный пакет с продуктами упал на пол. Все рассыпалось. Скорлупа треснула. Брелок с Помпомпурином и единственным ключом был вручен ему прямо в грудь — безжалостно, как смертельный укол. Он принял его дрожащими руками, а слезы застилали глаза, тяжелыми каплями падая на ладони. Сатору уже не мог разобрать, сколько из них вызвали ферменты лука, а сколько были настоящими. Ему было стыдно. Неописуемо стыдно. Он сжал брелок в руке, как спасательный круг, и бросился вслед, чтобы обхватить уходящего Мегуми за талию. Его лицо спряталось в изгибе шеи молодого юноши, а щеки горели от вины и смущения. Он не решался открыть глаза: не потому что они жгли, а потому что жгло сердце. — Пожалуйста, не ненавидь меня, — прошептал он срывающимся голосом, а живот сжимался от боли с каждым тихим всхлипом, что вырывался из разбитого Сатору. Он разрушил свое благословение собственными руками. — Ты обманул меня, — пробормотал Мегуми тихо, осторожно, будто боялся услышать сам себя. В его голосе звучала боль. — Прости. Мне так жаль, — выдохнул Сатору, обнимая Мегуми с отчаянием, в котором слышалось безмолвное «пожалуйста, не уходи». — Ты так относился ко мне, когда я плакал, и… — Так? — перебил Мегуми, его тон был острым, словно бритва. — И как же? Сатору застыл, вдохнув дрожащий воздух. — Как будто ты тоже меня любишь. Мегуми повернулся, и его глаза, глубиной напоминающие океан, начали наполняться влагой, словно готовясь скрыть свои тайны еще глубже. Синева этих волн разливалась, расширяясь от самого центра, и отступала к краям его радужки, пока зрачки не расширились. — Может, я и правда люблю, — тихо ответил он. Сатору выпустил задержанный воздух, и его внутренние, почти мертвые бабочки внезапно ожили, взлетев так высоко, что казалось, вот-вот поднимут его над землей. Он скользнул одной рукой к затылку Мегуми, другой — к его пояснице, и притянул его к себе. Облегчение. — Может быть? — усмехнулся Сатору. — Прости, но я не WinRar, чтобы это тянулось без конца. Твой бесплатный пробный период закончился. Девяти лет вполне достаточно, чтобы решить, нужен тебе полный пакет или нет. Так что? Мегуми крепче обнял его, и из его горла вырвалось что-то очень похожее на тихий смешок. — Я хочу премиум-версию. Всего тебя — с сердцем и душой в комплекте.

▪️➿➰➿▪️

Ему пришелся по душе новый цикл. Сатору нюхал пижаму. Признавался в любви Мегуми. Мегуми его утешал. Целовал так, что дыхание перехватывало. Сатору отдавал ему пижаму. «Я правда тебя люблю», — бормотал Мегуми. Ритуал. Сброс. Повтор. Сброс. Повтор. Сброс—