Новый Мир или просто сраная катастрофа

Мне казалось, я проспала от силы минут 20, пока не очнулась от того, что кто-то сел на край матраса. Я привстала на руках, немного испугавшись, если честно. Затем всмотрелась в темный силуэт и выдохнула, узнав в нем Эрика. Признаться, утро кажется намного более добрым, когда первое, что ты видишь, проснувшись – это лицо Эрика Фороса. Но я запретила себе мечтать о том, чтобы видеть его каждое утро. Вот такая я теперь сдержанная, да.  — Ты нашла мое священное место, — смотря на меня испод ресниц, сказал он. — Священный матрас, – я зевнула и потерла глаза. – Который час? — Без десяти пять. Я пришел сделать утреннюю медитацию перед выходом. Мне стало неловко, что я приватизировала его место для единения с космосом, или чем он тут занимается. — Тогда я подожду тебя внизу? – я вдруг обнаружила, что сборник медитаций все еще в моей руке, и, смутившись, протянула его ему. — Хочешь со мной? Сердце так быстро набрало скорость ударов, будто никогда и не билось в нормальном ритме. — А разве оракулам можно посвящать кого-то в свои таинства? — Вообще нет, — Эрик улыбнулся. – Но я еще не оракул. Он сел в позу для медитации, я села рядом с ним, повторяя каждое движение. — Закрой глаза, — прошептал он, и у меня по спине пробежали мурашки. – А теперь представь, что твой разум – это сосуд, наполненный водой. И ты можешь его опустошить. — Но я не хочу остаться дебилом. Эрик засмеялся звонким веселым смехом, будто наполняющим светающее пространство вокруг нас. — Не останешься, обещаю. Мы просто попытаемся расслабить тело и отчистить голову от лишних мыслей.  Окей, решила я, звучит не сложно. Просто ни о чем не думать. Ни о чем не думать, ни о чем не думать, ни о чем не думать, ни о чем не думать.  Эрик не сидит слишком близко, и его присутствие меня не волнует, ведь я не влюбляюсь, я не влюбляюсь, я не влюбляюсь.  Блин, задание было «ни о чем не думать», а не «все отрицать».  Эрик глубоко и размеренно дышал рядом со мной, и меня это, мягко говоря, будоражило. Я заметила, что задержала дыхание, только в момент, когда чуть не задохнулась. Я судорожно принялась хватать ртом воздух, пытаясь не делать это громко и не палиться.  В какой-то момент я осознала, что разучилась глотать слюну. Я принялась это форсировать, и звук моего сглатывания проносился в предрассветной тишине, словно гром. Мне казалось, Эрик все слышит: как бьется мое сердце, как сглатывается слюна, как неразмеренно воздух входит и выходит из моих легких, но особенно то, как громко бурлит водоворот мыслей в моем гребанном сосуде разума. Я надеялась, что космос не рассказывал ему сейчас о том, как сильно я его хочу. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-мать его-выдох. Я абсолютно безразлична к Эрику Форосу.  На этой до идиотизма очевидно ложной мысли, Эрик вздохнул и с улыбкой повернулся ко мне. — Ну как? Чувствуешь себя новым человеком? — Космос мне сказал, что никчемный из меня оракул.  — Это и без космоса понятно, — он подмигнул мне и встал. И что это должно значить? Я приложила все усилия, чтобы не начать с переизбытком анализировать каждое его слово.  Я надеялась, что он протянет мне руку, но он уже стоял и вглядывался куда-то вдаль с бодрым решительным видом.  — Это и написано в твоем сборнике? Очищать чашу разума от разного дерьма?  — Нет, конечно. Там намного более сложные практики. Это я для тебя сделал вводный урок для начинающих. — Во-первых, спасибо. Во-вторых, зачем вообще это нужно? Монтикули и правда слышат космос, как все говорят? Я встала, обулась, и мы направились к двери крыши. Небо начало светлеть у горизонта, тускло освещая Краторскую эстетику запустения.  — По умолчанию монтикули не слышат космос, нет. Но в основном они к этому стремятся. Медитации, созерцание – это неотъемлемая часть жизни народа. За исключением любопытных, конечно. Им насрать на все высокое. Они как будто люди на сильных транквилизаторах.  Я засмеялась от столь точного сравнения. — Да, медитирует все, — продолжал он, пока мы спускались по ступенькам, — но космос слышат только особенные. Такие имеют возможность стать оракулами. И я один из них, — он шутливо расправил плечи и вздернул нос. – Кроме шуток, я очень хочу стать оракулом. Но, конечно же, на слово мне никто не поверит, и мне надо будет это доказать, чтобы официально пополнить их ряды. — И как ты это докажешь? — Каждый год в Городе на Вершине проходит «Оракульский Референдум», на котором принимают новых членов. Считай, что-то вроде экзамена или испытания. Я уже несколько лет мечтаю туда попасть. Мы спустились на первый этаж, Эрик пожал руку сонному Иво через барную стойку, не прерывая ответ на мой вопрос. Мне это, почему-то очень понравилось. Иво попытался послать мне многозначительный взгляд, но его веки почти закрывались от усталости. Он уже домывал пол за барной стойкой. Было так странно видеть бар ранним утром. В нем было ни души, за исключением пьяного щеголя в отключке на стуле возле выхода. Бар был уже чистым, столы блестели, как и пол. Я впервые подумала, что при наличии окон, это могло бы быть ни такое уж и отвратное место. — Почему ты все еще не побывал на этом референдуме? — Вечно что-то мне препятствует. Но в этом году я обязательно отправлюсь. — Это такая монтикульская черта, — усмехнулась я. – Собираться, но не делать. — Бьешь ниже пояса, — сказал он мне шутливо, и я приложила почти фантастические усилия, чтобы не думать о том, что у него ниже пояса. Мы шли по пустынной тихой улице. Тут и там можно было встретить одинокого бомжа, ищущего в мусоре стеклянные бутылки. Я впервые смотрела на Кратер в таком освещении, и мне вдруг стало его жаль. Эти развалины когда-то были красивыми зданиями и уютными домами. Оживленным, растущим городом с настоящими, спешащими куда-то, строящими планы, отчаявшимися, преисполненными надежд, активными, влюбляющимися, живыми людьми. А сейчас это дыра в земле, наполненная остатками радиации и тараканами размером с ладонь. — Что говорит тебе космос? – спросила я, когда мы шли молча уже пару минут. — Если я тебе скажу, мне придется тебя убить. — Пожалуй, рискну. — Всё, — многозначно ответил он. — Не заставляй меня вытягивать из тебя ответ силой. — О нет, прошу, пощади, — он начал прикрывать лицо руками, как бы защищаясь.  — А если серьезно? — А если серьезно, он показывает мне вещи, которые никто не знает. О сотворении мира. О том, что было до Разделения. Мне стало как-то жутковато. — И что же было до Разделения? Эрик повернулся и, прищурившись, посмотрел на меня. — Может расскажу когда-нибудь. Я разочарованно закатила глаза.  Мои ноздри вдруг наполнил неизвестный мне ранее приятный соленый запах. Я начала крутить головой и принюхиваться, пытаясь понять, где его источник. Эрик смотрел на меня со смешинкой во взгляде. — Океан, — почти торжественно прошептал он. — Океан, — восторженно повторила я и ускорила шаг. Мы завернули за очередной угол, и я увидела в далеке синюю полосу, усыпанную треугольниками кораблей, покрывающую весь горизонт.  — Неужели это все вода? — Говорят, воды на планете даже больше, чем суши. Чем ближе мы подходили, тем громче доносились гул и голоса, и тем больше людей окружало нас. Я восхищенно глазела по сторонам, силясь впитать и запечатлеть в памяти все, на что падал мой взгляд. Я видела моряков в потрепанных одеждах, со сгоревшими на солнце лицами и руками; чумазых мальчишек с удочками и ведрами для рыбы; группки монтикули, занимавшихся йогой на берегу; огромные деревянные корабли с простынями парусов; маленькие лодки, привязанные веревками к берегу; торговцев, продающих оборудование для рыбалки; больших мутировавших чаек, которые носились в воздухе кругами в попытке украсть с лодок рыбу, и орали так, что хотелось заткнуть пальцами уши. Но самое главное: я видела просторы, которым не было конца, наполненные синей, пенистой, будто танцующей водой.  Океан раскинулся передо мной беспредельной волнистой поляной, и я остановилась, не в силах двигаться. Мой взгляд не смог бы охватить его полностью, даже если бы все мое тело было усыпано зрачками. Он был необъятный и неизмеримый, бескрайний и просто потрясающий.  — Идем, - мягко сказал мне Эрик, когда я стояла неподвижно уже с минуту. Он подтолкнул меня, коснувшись ладонью поясницы. И в тот момент, даже океан отступил на задний план. Мы подошли к одному из кораблей и Эрик начал что-то решать с моряком, может даже капитаном. Я подумала использовать это время, чтобы поближе изучить океан. Я подошла к воде. Она то приближалась к моим ногам, то отступала, словно играя, приглашая меня присоединится. Я стянула с себя ботинки с носками, оставив чуть подальше, чтобы волны до них не добрались, закатила штаны по колено и медленно, в предвкушении пошла на встречу плывущей ко мне волне.  Вода оказалась такой неожиданно холодной, что у меня напряглось все тело, и я резко втянула ртом воздух. Но уже через несколько секунд кожа привыкла, словно мы с океаном были одной температуры. Я продолжила шагать все дальше и дальше в бесконечную синюю даль. В океане было до того мелко, что мне пришлось пройти достаточно много, прежде чем уровень воды коснулся моих колен. Я обернулась и посмотрела на берег, где мои ботинки казались маленькими точками на песке.  Я прошла дальше еще немного, слегка намочив закатанные штаны, и вовремя остановилась: в метре от меня вода меняла цвет с голубовато-прозрачной, на темно-синюю, почти черную. Должно быть, я дошла до обрыва на дне, и дальше было очень глубоко. Я принялась вглядываться в темную воду, и, признаться, мне стало тревожно. Неизвестность захватывала и пугала одновременно.  Как глубоко бывает в океане? Так же, как от земли до облаков? Какие создания там обитают? Каких размеров? Я попыталась представить синего кита, которого видела на картинках в учебнике. Он размером с корабль, или больше? А сейчас, когда от радиации все животные паранормально увеличились в размерах, до чего огромным он мог быть? Мне резко стало страшно, и я решила вернуться на берег. Я уже было обернулась идти назад, как вдруг мой взгляд зацепило какое-то сияние в воде, метрах в 10 от меня. Я прищурилась, силясь всмотреться в воду. Сияние то усиливалось, то ослабевало, но точно приближалось ко мне. У самого обрыва оно остановилось, и решительно начало нарастать, поднимаясь к поверхности, пока из воды не показалась макушка, затем голова, а затем и все тело невысокой, фигуристой девушки, с темной кожей и длинными тонкими волосами, которая встала на мелководье рядом со мной, восторженно меня разглядывая огромными синими глазами. На ней была плотная, словно резиновая одежда, обтягивающая ее мягкие, округлые изгибы тела. Вода стекала с нее, будто с гальки, обточенной водой.  — Инсулария, — с восхищением прошептала я. — Ух ты, — радостно сказала она в ответ. – Первородная. — Что, прости? — То есть человек, — она засмеялась, замахав головой. – Прости, это мой первый раз в порту. Я никогда не видела, таких, как ты. — Это и мой первый раз в порту! – радостно вскрикнула я. – И я тоже никогда не видела таких, как ты! Ты светишься в воде? — Да, это из-за большого количества фосфора в теле. А ты не светишься! Как странно! — Какая у тебя одежда интересная, — я потянулась и провела рукой по узкой ткани на ее руке. — Это чтобы легче плавать было. — Ты сюда вплавь добралась от самих островов? — Нет, конечно! – она звонко и громко захохотала. – Вон наш корабль. Она ткнула пальцем влево, где большой красивый корабль направлялся к причалу. — Мне просто было уже невмоготу, я так хотела посмотреть на порт, что решила подплыть.  Мы начали идти к берегу и забрасывать друг друга вопросами. — А это правда, что вы дышите под водой? — Нет, но мы можем задерживать дыхание на полчаса. А это правда, что вы не умеете плавать? — Правда, но я научилась. А это правда, что у вас нет домов и вы спите на водорослях? — Нет, мы спим в домах, а из водорослей делаем одежду. А это правда, что вы готовы отдать свою жизнь, чтобы спасти другого человека? — Правда, но только если мы его любим. — Сумасшествие, — с энтузиазмом и почти ужасом прошептала она. — Вы привезли манговый сок? — Да, у нас его полно. И еще кокосовый. — Я никогда не пробовала кокосовый сок! Мы вышли на берег, и я начала натягивать носки на мокрые ноги. Это было очень неприятно, но я до того была рада своему новому знакомству, что не обращала особого внимания на дискомфорт. — А ты умеешь лгать? – продолжала инсулария. — Конечно. А ты не умеешь? — Я даже не понимаю, зачем говорить неправду, если можно сказать правду. — Ну, для собственной выгоды, — объяснила я, и она посмотрела на меня так, будто это величайшее откровение ее жизни. — Вот ты где, — сказал Эрик, подбежав к нам. – Я тебя потерял из виду, и уже испугался, что придется драться с Брамом за то, что не уследил за его сестрой. Мне стало очень приятно, что он за меня волновался, хоть причина и не была идеальной.   — Ты бы все равно победил. — Я бы поддался, естественно. — Вау, — протянула инсулария, смотря на Эрика снизу вверх. Она сложила губы в маленькое колечко, широко распахнула глаза, и стала очень похожа на красивую большую рыбу. – Что ты такое? — Я Эрик, — весело ответил он, протянув ей руку. — Дэлая, — она пожала его большую руку своей перепончатой ладошкой. — Нара, — сказала я и радостно ее обняла. Она осталась стоять в замешательстве.  — Ты монтикули или первородный? – не успокаивалась она. — И то, и другое. — Вау, — опять повторила она. — Почему ты называешь людей «первородными»? – спросила я Дэлаю. — Ну, потому что изначальные. Чистый генофонд. — Мне нравится, — задумавшись, сказала я. – Звучит очень солидно. Дэлая привела нас к своему кораблю, где другие инсуларии бегали, раскладывали товары на продажу и глазели на все радостными любопытными глазами. У них были разные тона кожи, но ни одного светлого, и разные цвета волос и глаз. Они были такими удивительно разнообразными, но одновременно такими похожими между собой: все невысокие, плотные и с большими глазами, как у рыб. Дэлая познакомила нас со своим отцом, Тилозуром. Он обрадовался нам, словно дальним родственникам. Они рассказали нам, что выращивают особые водоросли, из которой и делают эту удивительную одежду для плаванья. Я была так поражена, что сразу же купила себе майку и узкие шорты. Решила, что всегда буду их носить вместо купальника.  Дэлая, оказалось, плетет украшения из ракушек и жемчужин, и приехала впервые их продавать. Я выбрала себе восхитительно красивое ожерелье с куском коралла, и она напрочь отказалась брать за него деньги, отдав его мне в подарок. Я так растрогалась, что чуть не расплакалась.  Когда солнце уже стало над горизонтом и ярко светило, мы с Эриком решили, что пора закругляться. Мы попрощались с Делаей и другими инсулариями, и лишь когда вышли из порта, я вдруг вспомнила, что начисто забыла про манговый сок.  Мне так не хотелось прощаться с океаном, что я остановилась, развернулась и попыталась напоследок впитать его запах и вид. Эрик отошел в сторону и умостился на большом булыжнике.  — Если хочешь, можем посидеть тут еще немножко, — сказал он. – Сейчас только 6:30 утра. И то правда, подумала я. Родители не проснуться часов до 9, так что у меня есть еще время в запасе. Я подошла и села рядом с ним.  На камне было не так много места, так что мы сидели вплотную. Его бедро касалось моего, и плечо тоже. Я чувствовала его близость всей правой стороной своего тела. Мои глаза были направлены вперед, но я видела его размытый силуэт боковым зрением. Мне было интересно, щекочут ли мои волосы ему шею, когда развеваются от дуновений ветра.  Я дышала глубоко и размеренно. И почему-то мне казалось, что я сплю. Что все вокруг покрыто еле заметной дымкой светлой теплой фантазии. Мы сидели молча, смотря на океан и маленькие суетливые точки людишек, перемещающиеся по порту.  — Иногда я забываю, как тут красиво, — Эрик заговорил, и его голос обволакивающе заполнил утренний воздух. – Надо брать тебя с собой периодически, как напоминание. Я словила себя на том, что чувствую на губах соль, когда улыбаюсь. — Мне кажется, к такой красоте привыкнуть невозможно, — ответила я. — Порой самые восхитительные вещи можно воспринимать, как данное. Постоянно ловлю себя на этом. Я повернула к нему лицо и аккуратно спросила: — Например?  — Например, жизнь, — сказал он, грустно улыбнувшись. Я поджала под себя ноги и обхватила их руками. — Я рада, что я человек, — задумчиво произнесла я. – Все остальные виды живут столетия и к тому же само-исцеляются. А мы в любой момент можем подхватить болячку, или удариться головой, или съесть что-то не то и умереть. Вот просто взять и перестать существовать. Но то, что сложно потерять, почти невозможно ценить. Жизнь восхитительна, потому что умереть почти так же легко, как вздохнуть. Эрик смотрел в даль, не отрываясь. Я принялась разглядывать его профиль, силясь прочитать на лице его мысли. — А как это для тебя? – спросила я. – Каково это – объединять в себе два самых непохожих вида?  Он немного скривился. — Странно. До сих пор. Не знаю, станет ли когда-нибудь не странно. У обеих частей меня есть целостность, по отдельности. Но вместе им словно вечно чего-то не хватает. Иногда мне хочется быть чем-то одним, просто чтобы быть понятным. — Ты чувствуешь, что тебя не понимают? — Да. Никогда и никто. Но это не обвинение. Я и сам себя не понимаю. Думал, пойму, когда стану чемпионом. Теперь надеюсь, когда стану оракулом.  — На самом деле, запутываться в себе – это очень по-человечески. Не уверена, что в моей жизни хоть раз был момент, когда я полностью себя понимала.  Он немного улыбнулся. Мы сидели на этом камне, и я вдруг осознала, что впервые говорю с кем-то вот так, в открытую. С Брамом глубокие размышления не являлись частью общения, с Магнусом мы никогда и не были настолько близки, а Таилу вообще с трудом можно назвать собеседницей.  И осознание свалилось на меня и окутало, словно тяжелое пуховое одеяло: Эрик – мой первый и единственный друг. Друг в глубоком и широком смысле слова. Мне захотелось рассказать ему все, прямо сейчас. Захотелось сделать его частью того, что до этого момента было неразделимо моим. — Я говорила с Таилой, — сказала я. – По поводу Брама и того, что он в нее влюблен.  Эрик заинтересованно повернулся ко мне.  — Это был странный и тяжелый разговор. Мы говорили о любви и о том, как она ее не понимает. Она сказала, что любви не существует. Что люди ее просто придумали. Я сама не до конца уверена, что знаю, что такое любовь. Но я в нее верю. А ты веришь? Мое сердце билось медленно, но сильно, почти отдавая болью в грудную клетку. В голове всплыла пепельница, и я поняла, что я не против считать ее чашкой, если Эрик тоже будет видеть в ней чашку. Это имеет какой-то смысл? В утреннем солнечном свете его лицо было невероятно красивым. Его кожа выглядела гладкой и немного золотистой, словно солнце мягко окрашивало ее одним из своих лучей. Ветер развивал его волосы, и они плавно танцевали, ловя блики света. Я смотрела на него и влюблялась. И я знала точно одно: здесь, в утренних лучах и в океаническом ветре, в отдаленном шуме волн и шелесте заросшей травы, в этом моменте времени и в этой точке в пространстве, между мной и Эриком было что-то сокровенное и интимное. И если он не чувствовал это сейчас, то вряд ли мог почувствовать когда—либо.  — Я размышлял об этом, конечно же, — ответил он, переведя взгляд от моего лица на океан. – Все о ней говорят. Даже те, кто не способны ее испытать. Я думаю, она принадлежит людям, а люди принадлежат ей. Это и есть ваша суперсила, как регенерация, выносливость или долгая жизнь. Первородные, рожденные в любви, только вы на нее и способны. Чистый человеческий генофонд.  Его слова разрезали меня, как острые ножи, где-то в зоне груди. Я резко втянула воздух и посмотрела на океан, который больше не казался мне таким красивым. То, что представлялось мне нашим, оказалось всецело моим. — Вот только толку от любви никакого, если не с кем ее разделить, — резко сказала я.   Я встала с камня и направилась в сторону дороги. Эрик удивленно поднял на меня взгляд, но тоже встал, и пошел следом.  Мне было больно, но это не вина Эрика. Он ни в чем не виноват, сказала я себе, он ничего не сделал. Он мой друг, и он ничего плохого не сделал. Тем более, что я еще раньше решила, что ничего иного, как дружбу, ему предлагать не стану. Я повернулась к Эрику и доброжелательно улыбнулась, приложив для этого уйму усилий. Теперь, когда сомнения развеяны, я просто возьму себя в руки и перестану в него влюбляться. Просто возьму и перестану.  Насколько сложным это может быть?