и скучать по Французской революции

Когда из-за имени собаки пришлось запереться с бутылкой виски и рыдать целую ночь, прежде чем забыться пьяным тревожным сном, Шон понял, что должен с этим что-то сделать. Это был десятый раз, когда имя Дезмонда заставило его впасть в истерику, и Шон уже не считал, что сможет переработать, поскорбеть и жить дальше — Дезмонд-блядь-Майлз каким-то образом забрался в такие глубины сердца и души, куда даже история Великой Французской революции не заползала, и с осознанием его жертвенной смерти жить было тошно. Абстерго всё ещё стоял, Анимус исправно доставал полезные или не всегда знания у людей из генов, ассасины резали людей, а Шон в свои лучшие дни мечтал откусить Биллу лицо — тот всегда упоминал Дезмонда только как идеального ассасина, умершего за людей, и это всегда подводило Шона непозволительно близко к черте «Нахуй это, я захватываю мир». В любом случае, Шон был на грани чего-то, похожего на маниакальную фазу, так что да, Шон мог с чистой совестью сказать, что не думал головой в тот момент, определённо. В мозгу не было ни единой связной мысли, и сознание упрямо решило, что ему нужно попасть в Великий Храм. Ему нужно было попасть на могилу своего друга, вот что ему нужно было сделать. Абстерго подозревали, что тело Дезмонда украли ассасины, ассасины подозревали, что корпараты держали их за дебилов, если думали, что такая уловка сработает — сам Шон о таинственно исчезнувшем теле думал только в контексте ебанутых технологий Ису, больше похожих на лженауку. И вот, сейчас. К сожалению, прокрасться к самому постаменту не удалось — его застрелили раньше.

***

В Серости не было ничего, во Флоренции было солнечно и тепло и дул приятный ветерок — Шон лежал на крыше, грелся, и вся жизнь казалась бредовым сном или что-то вроде. Дезмонд сидел рядом, свесив ноги, и местным со своим божественным светом явно казался кем-то вроде ангела или посланника, или ещё какой-то хренью — была бы современность, толпа, собравшаяся внизу, явно бы фотографировала, а ушлые журналюги вели бы прямые трансляции чуть ли не в Антарктиду. Увы, Флоренция пятнадцатого века была лишена продукта прогресса, именуемого интернетом, поэтому местные решили не заморачиваться и позвать священника. — Поверить не могу, — сказал Шон. Дезмонд рассмеялся, и местные, как волна, задрожали от ощущения смеха чего-то постороннего и могущественного. Приглашённый священник брякнулся на колени. — Я просто не могу поверить, что ты даже не позвонил. — Извини, Шон, — сказал Дезмонд, и, поскольку голос «Ису голд идишн» не действовал только на Шона, у него была возможность подумать, как быстро его запишут в святые. Выходило, что довольно быстро. — Поверить не могу, — снова повторил он, медленно поднимаясь с тёплой крыши, потянулся к Дезмонду и обнял этого идиота. На ощупь он был тёплый и очень-очень живой, отчего хотелось плакать и, может быть, ещё виски или шампанского. Дезмонд обнял в ответ, и даже исходящий от него свет не резал глаза, когда он уткнулся ему в плечо. — А ведь я оплакивал тебя, ты, межпространственная вневременная трансцедентная ебатория. Голос у него был водянистый, священник внизу активно кричал на латыни, и Шон скорее почувствовал, чем понял, что Дезмонд ухмыльнулся. — И я тебя люблю, Шон, — и Шону захотелось его ударить. — Если ты думаешь, что я не понял, что мы сидим на крыше Палаццо Аудиторе, то ты идиот. Дезмонд разжал объятия, и Шон прислонился к нему, положив голову ему на плечо. Иногда было полезно впитать чужое присутствие, и это был тот самый момент. — И что меня выдало? — усмехнулась потусторонняя сущность в его лице. — Ты не хитрый, Дезмонд, и очень последовательный, — Шон устало вздохнул. — И я всё ещё не могу поверить, что ты заставил путешествия во времени работать, когда я умирал, но и пальцем не пошевелил для себя. Ты идиот, Дезмонд, и я не могу поверить, что ты идиот, которого я люблю больше, чем Французскую революцию. Дезмонд хмыкнул, ничуть не раскаивающийся, и Шон понял, что выбрал себе в друзья человека без стыда и совести. — Зато теперь ты можешь соблазнитить Эцио Аудиторе. Так, к слову. Шон прикрыл глаза. — О, не волнуйся, я так и сделаю.

***

— Когда ты говорил, что так и сделаешь, я полагал, что ты издевался надо мной, Шон. — Я издевался, — Шон ухмыльнулся. — А ещё я так и сделал. Совместил приятное с приятным, так сказать. — Ты невыносим. — Рад стараться, мерцающая хрень.