Дай услышать голос...

— Подавай это, подавай то... Заграничных приводить? — ворчит Оророн, прикрыв глаза. — Если найдутся — спокойно отвечает Кинич, одаривая презрительным взглядом очередную бесполезную девицу. В мире каждый уникален, но не мог же боженька одарить непохожестью множество людей. С новым днём огонёк надежды угасал, но юноша упорно заставлял знакомого бегать. Шелест листьев привлёк внимание. Охотник вытащил кинжал, работорговец прикрыл собою неудачный товар. Тишина... Вдруг из зарослей падает девушка. Она поднимается и отступает, прижалась спиной к дереву. Брови недовольно сведены к переносице, губы сжаты, но глаза... Эти кристалльные озёра ясно показывали беспокойство и боязнь. Фигурой она недурна, спелая ягода для ценителей и мишень для стервятниц. Но красота не всегда одинакова с порядочностью – эта истина тверда как печать. Стоит ей начать речь... — Сбежала... — вздохнул Оророн и обернулся. — А её ты прятал, прошу заметить — ухмыльнулся Кинич. — Забыл о договоре? — Она немая, не снимет "проклятия". Юноша хотел показать незаинтересованность, но почувствовал что-то вроде нежности. Присущее ему равнодушие не проявлялось. Он подошёл к девушке и схватил за подбородок. — Ситлали. Бродила возле развалин храма. Можешь брать кого душе угодно, но не её. Хватка на запястье оказалась крепкой. Ситлали опустила чужую руку и прижалась, спрятав лицо. Сей жест озадачил охотника, искавшего успокоения собственной души. Он прикрыл глаза, вкушая тепло женского тела. «Спаси». Кто это произнёс? Мама? Нет же, голос не такой мелодичный, но нечто схожее было. Надобно услышать ещё раз. — До следующей — Оророн толкнул отвергнутую ранее девицу. Ситлали отошла, бросив печальные взгляд, искреннее слов. Колебания закончились. — Не будет следующей. Покупаю безъязыкую. Торговец словно прирос к земле. Руки сжались в кулак, но лицо оставалось спокойным. — Не продаётся. — Заплачу в трое больше. — В четверо. — Не стоит. — В четверо или всей сделке конец. Можно подумать, принцессой торгуют, а не пленницей. Ситлали встала между ними, лицом к Оророну. Одной рукой показала два пальца, а в другой оказался флакон с серебряной жидкостью. — В два раза и не попадайся ближайший год. На том и решили. Оророн ушёл с золотом и волшебной водой, Кинич с рабыней. Оказалось, охотник не имел понятия о том, что делать с девушкой. Совсем малым хозяйством он и сам распоряжается, греховные развлечения чужды... С продажи много не получит. Голоса нет – так в чём её ценность? Верёвка натянулась, юноша обернулся. — Чего остановилась? Ситлали согнула руки к себе и глядела с требованием. Страх перед бывшим владельцем угас, новый будет добрее. — Я тебя не развяжу, не надейся. Тогда девушка приоткрыла рот и закрыла, коварно улыбнувшись. Это уже наглость и сумасшествие. Кинич резко дёрнул верёвку и одним шагом оказался возле рабыни, сжал руку на шее. — Не смей убеждать, будто разговариваешь. Есть голос, так и скажи. Ситлали прохрипела, а когда отпустили, закашляла, согнувшись пополам. «Мама так же стояла...» — но юноша отогнал воспоминание. Девушка выпрямилась и ткнула в салатовый глаз. — Я не позволял себя касаться. Кинич внимательно изучал жесты. Послание гласило: «Завяжи глаза тканью». Некая глубина во взгляде велит подчиниться, словно он на цепи, а не она. Верёвки упали наземь. Мир сокрылся во мраке. Лучи солнца грели лицо. Уши чутко улавливали шорохи, но рабыня и не думала бежать. «Кинич». Он обернулся, но касание к щеке заставило вернуться в исходное положение. «Ты слышишь?» Как наяву предстал образ матери: её хрупкое, но выносливое тело, нежные и сильные руки с мозолями, глубокие карие глаза и баюкающий голос, шепчащий надежду средь ночи. Это была не просто женщина, а ангел, ниспосланный богами. Голос рабыни более громкий и преобретает малость наглости. Общего с маминым тут только нежность, но у этой то – бласклонность, если не снисхождение. — Кто ты? Колдовство, сжечь ведьму! «Ситлали. Я в долгу перед тобой за выкуп». — Долги лучше не копить. Отвечай на вопросы. «Задавай, но не медли». — Ты колдунья? «Нет, но связана с магией. Думал отправить на костёр?» — Оророн мучал? «Запугивал, но эта черта присуща всем торговцам». Ситлали сказала это тише, закрыв ладонью шрам на правом предплечьи. — Почему ты немая? «Не тебе знать. Мой голос заперт, приходится разговаривать таким способом с избранными, а кому-то улыбнулась удача и обстоятельства...» Звук падения заставил Кинича открыть глаза и обернуться. Девушка лежала поперёк дороги, прикрыв глаза. Юноша поправил повязку чтобы та обхватывала лоб, присел и положил руки под уснувшую – правую под спину, левую под колени. Малипо не часто носил кого-то так, точнее почти никогда; учённый взвешивать, он отметил подозрительную лёгкость тяжести. Ситлали весит приближённо к двенадцатилетнему ребёнку, при том не похожа на соломинку. Загадка прошлого рабыни заняла Кинича. Храмы, магия, лёгкость словно бы говорили, что дева-то – божественный сосуд, пустой нечеловек. Надо бы от неё избавиться, назначение выполнила, однако... Умиротворённое лицо воистину человеческое и прекрасное. Безъязыкие умирают с клеймом раба. Ценятся меньше обычных и выполняют самую чёрную, низкую, унизительную работу. Их могут даже не перепродать или проиграть, а просто на месте умертвить и скормить собакам. А Кинич не так жесток. Денег хватило бы на три десятка рабочих рук, при хотении мог бы стать мелким феодалом... но предпочитал слыть нелюдимым охотником-наёмником. Да, его мнение о женском населении невысокое, но не опустится до серьёзных увечий. Нет, Кинич её не продаст и не отпустит до поры до времени. Донесёт до дома, дождётся пробуждения и накидает мелкие поручения. Надо же ей окупить свою стоимость. Возможно боль утихла, но родилась жадность, жадность снова и снова слушать голос безголосой...