Москва, декабрь, молодость

Сакуса ненавидел зиму в Москве. Особенно декабрь, потому что этот месяц в столице нельзя было назвать зимним до конца: иногда было холодно настолько, что приходилось опаздывать в офис, чтобы поменять брендовое пальто на что-то более человеческое и теплое. На следующий день после мороза, погода “радовала” плюсовой температурой и темно-серой слякотью, на которой легко можно было поскользнуться (что было главным страхом Киёми). И, конечно же, после плюса следовал минус — все лужи застывали ночью, на утро бесконечно радуя и без того заебавшегося от коллег Сакусу безумно скользким льдом. И да, сейчас Киёми мог позволить себе ездить на собственной машине, но до неё для начала нужно дойти. Не стоит говорить о том, каких усилий это могло стоить. И, что самое неприятное, на этом нюансы декабря не заканчивались. Наоборот, только начинались. В основном это были трудности на работе. Они накатывались как снежный ком: сначала пару человек берут себе отпуска на декабрь, потом медленно, но верно, сжимаются сроки сдачи документов, а их количество все растет. Дальше следуют требовательные и хмурые взгляды Ушиджимы — президента их фармацевтической компании, которые пускай на Сакусу и не действовали из-за многолетнего опыта их дружбы, но повышали градус давления среди коллектива. Если говорить о самом коллективе, то в этом и состояла главная трудность на работе. По какой-то причине в преддверии праздника люди попросту отказываются нормально функционировать и работать, что портит вообще все. И скорость работы, и сам рабочий процесс, и, самое главное — нервы Сакусы, которые он тратил на то, чтобы на коллег (не) срываться. И так Киеми весь декабрь мечется в делах, а останавливается только под новый год, когда у всех — у него в том числе — наступают выходные. Сначала это приносит некое облегчение, потому что он наконец-то может отдохнуть от коллег и их идиотизма, без спешки насладиться книгой, которую купил ещё месяц назад, расслабиться за очередным просмотром Доктора Хауса и наконец-то не корпеть над бумажками. А затем у Киёми начинается вторая волна проблем, которые он обычно и закрывает работой. Тоска и ностальгия. И если к тоске Сакуса привык давно, то скучание по прошлому ему не так уж и знакомо. Вернее, совсем. Иногда он, как и все, может вспомнить о доме или слегка соскучиться по нему из-за скорости Москвы и её шума, но эти мысли быстро отступают из-за того, что от провинции Киёми тошнит ещё сильнее. Сакуса ненавидит безликие панельки, исписанные маркерами и надписями дворы, грязные и пыльные дороги, вечно обшарпанные детские площадки и всю эту атмосферу загнивания, которая почему-то преследует все маленькие города. Киёми ненавидит провинции, но из-за того, что в них прошла вся его подростковая жизнь, он просто не может мыслями к ним не возвращаться. Главная проблема лишь в том, что в Новый год его ностальгия и тоска по дому провоцируют один конкретный поток мыслей. Об одном конкретном человеке. Сначала Сакуса довольно просто эти мысли сдерживает — просто переключает внимание и старается не обращать на то, как предательски больно сжалось сердце. Но, конечно же, игнорирование его мозг далеко не останавливает. И чем ближе подбирается праздник, тем невыносимее и навязчивее мысли становятся. За тридцать минут до курантов этот поток усиливается настолько, что Киёми попросту не может больше сидеть в четырех стенах, пускай и чертовски хорошо обставленных. Он быстро надевает куртку и практически выносится на улицу, подстрекаемый ещё и жаждой курить. Выскочив на улицу, он смотрит на время и решает, что довольно хорошим решением будет прогуляться, чтобы перестать думать. И да, в какой-то мере он прав. Прогулка помогает забыться настолько, что Сакуса спустя двадцать минут времени находится в каком-то богом забытом дворе. Он, как и большинство дворов в этом довольно дорогом районе, хорошо сделан — ремонтировали либо совсем недавно, либо очень качественно. Только один фонарь приглушенно мигает, а как Киёми оказывается от него в нескольких метрах, то и вовсе тухнет. На улице нет ни души, и наконец-то Сакуса успокаивается в этой морозной тишине. А затем тянется в карман, чтобы достать тяжелую металлическую зажигалку и легкую картонную коробку, длинной почти с его ладонь. Единственный своеобразный подарок, который Киёми себе делает — меняет излишне пафосные дорогущие сигареты на чуть менее пафосный шоколадный Чапман. Его вкус и качество может и хуже, но когда Сакуса курит их, то вспоминает, как подростком за одну такую толстоватую сигаретку совершил бы многое. И его сладковатый шоколадный вкус ощущается на губах от ностальгии ещё приятнее. Только когда затягивается, Киёми понимает, что совершил глупую ошибку — курить чапман, когда пытаешься выиграть в гонке у ностальгии, честно говоря, дерьмовая идея. И Сакуса сдаётся, когда затягивается снова. Он тут же вспоминает, как курил такую сигарету на одном определенном балконе и в конец тонет в воспоминаниях. Тот день не был новогодним, потому что семнадцатилетних подростков никто бы ни за что не отпустил в преддверие праздника к кому-то домой, но до тридцать первого оставались считанные дни. Киёми тогда откровенно не хотел идти на эту вписку (вечеринку, как хмуро поправлял его Комори), потому что отношение к чему-то подобному он имел всего пару раз. И оба раза ему не понравились. Но Сакусе все же пришлось, потому что его кузен был очень настойчив в том, чтобы убедить. И Киёми, скрепя сердце, соглашается. Даже несмотря на то, что его отец явно не будет в восторге, если почувствует, что Сакуса выпил или если он вернется позднее обычного. В этот раз Киёми решает, что к празднику Комори все же стоит порадовать. И неважно, какой ценой это обойдётся. Уже сидя на холодном балконе в одиночестве, чиркая зажигалкой а очередной раз, Сакуса все же думает, что он немного погорячился. Сначала он и вправду пытался влиться или хотя бы просто поддерживать с Комори разговор, но быстро сдался, раздраженный излишне заинтересованными взглядами в сторону своей медицинской маски на лице. Скорее всего, думает Киёми, он все же выйдет отсюда, как только достаточно проведёт времени наедине с собой и будет готов снова окунуться в неловкие социальные взаимодействия. А пока он, спустив маску на подбородок, довольно выкуривал купленный ему в благодарность за то, что пришел, шоколадный чапман. И получалось получать удовольствие у Сакусы отлично, пока у него за спиной не раздался легкий хлопок пластиковой двери, который говорил о том, что кто-то сейчас разрушит его идиллию. И Киёми намеренно уже смотрел на незнакомца своим самым убийственным взглядом ещё до того, как тот успел обернуться. — О. Так тут кто-то есть. Голос у блондина — окрашенного, откровенно говоря, так себе и явно самым дешевым осветлителем — был полным удивленного веселья. Этот парень даже не моргнул, когда встретился с Сакусой глазами, только сделал глоток пива из принесенной с собой бутылки и потянулся в карман чёрных ужасно узких джинс, чтобы достать сигарету. Блондин достал из коробки одну — Киёми чуть ли не зашипел, когда увидел, что тот собрался курить дешманские LD — и сунул в рот. — Можно зажигалку? — из-за сигареты во рту его голос звучал слегка искаженно. Сакуса вздохнул и нажал на кнопку своей газовой зажигалки, чтобы незнакомец тут же наклонился и обогрел о неё кончик. — Спасибо. Нарушитель спокойствия довольно облокотился о пыльный подоконник (у Киёми дернулся глаз) и снова обратил свое внимание на Сакусу, к его же несчастью. — Так что ты здесь забыл один, красавчик? — от флиртующего тона у Киёми почти пробежали мерзкие мурашки. — Не называй меня так. Блондин посмотрел на него странно и хрустнул сломавшейся под пальцами кнопкой, а затем стряхнул уже образовавшийся пепел в пепельницу. — Тогда скажи мне свое имя. — Сакуса Киёми, — он нехотя произносит это, тут же доставая новую чапмановскую сигарету. Чужие глаза подозрительно восхищенно сверкают. — О, так ты родственник Комори. Я – Атсуму Мия. Можешь называть меня Атсуму. В честь знакомства поделишься сигареткой? — он тут же наклоняется в его сторону, на что Сакуса презрительно сужает глаза. — Оу, да ладно тебе, всего одну! — Ты уже куришь свою. — Я просто положу её к себе, чтобы выкурить потом. Атсуму просяще протягивает ладонь, и Киёми не выдерживает. Решает, что если он поделится, то тот хотя бы отстанет и наконец-то прекратит болтать. Когда в ладони Мии все же оказывается толстоватая сигарета, он почти сверкает от восторга. — Саму обзавидуется. — Кто? Не то чтобы Сакусе было по-настоящему интересно, но он все же решает, что лучше постараться не портить отношения со знакомыми Комори. Хотя бы ради его репутации. — Мой отвратительный брат-близнец. Неужели никогда не слышал о братьях-Мия? — Атсуму заговорчески наклоняется к нему и щурится, отдаленно напомнив лису. Киёми отклоняется так, чтобы расстояние между ним и Мией было таким же, как и прежде, и говорит раздраженным тоном: — Нет. И перестань наклоняться. Возможно, думает Сакуса, и в мысленном заявлении о том, что ему нужно стараться не портить ни с кем отношения, он все же погорячился. Атсуму, на удивление, слушает агрессивную просьбу и выпрямляется, а затем на пару секунд замолкает. Перед тем как снова заговорить, он стряхивает пепел, а Киёми делает это после него. — Откуда у тебя, черт возьми, деньги на такое? — Мия красноречиво кивает в сторону так и манящей его красивой упаковки. — Моя семья хорошо зарабатывает. — Ого, так ты из интересных ботаников-богачей, да? Чужое внимание ощущалось странно — Сакуса попросту не привык к любому, а со стороны этого парня, оно ощущалось ещё хуже и страннее. А ещё Киёми попросту не понимал: издеваются над ним всерьёз или нет? — Ну что? — Атсуму сказал это слегка жалким вопрошающим тоном. — Что? — Ты смотришь на меня так, будто я убил твою семью у тебя на глазах! Сакуса раздраженно вздыхает. — Диалог с тобой ощущается так, будто ты убиваешь меня. — Спасибо за комплимент, ботаник-богач. — Почему ботаник? — Сакуса недоумевающе хмурится. — Не знаю. Ты выглядишь так, будто присутствуешь на каком-нибудь балу каждые выходные. А затем пьешь чай с королевой Англии и читаешь что-то заумное, — Мия весело пожимает плечами и наконец-то тушит окурок. Сакуса думает, что тот наконец-то уйдет, но тот, похоже не собирается. Раздражает. — Это далеко не то, как проходят мои выходные. — А как они проходят? — Атсуму заинтересованно мычит. Киёми же хочет его придушить. — Ты собираешься уходить? — Сакуса знает, что наверняка сейчас выглядит до безумия раздраженным. На это влияет и то, что сигарету он уже докурил. — Эй, не надо так грубо выгонять меня! — Мия по-глупому вскидывает руки, тряся ими из в стороны в сторону. — Пока что я делаю это не так уж и грубо. — Оу, да ладно. Неужели тебе так нравится сидеть в одиночестве, Оми? Оми. Оми блять. — Да. Сакуса говорит это с явным нажимом. — И не называй меня так больше. — Хм-м-м. На пару секунд Атсуму затихает и выглядит задумчивым. Но это лицо настолько напускное, что Киёми не ведется на это ни секунды. — Нет, не перестану. Мия расплывается в хитрой улыбке и выглядит как настоящее воплощение лисы, которая спиздила сыр у вороны. Сакуса закрывает глаза и пытается понять, кому навредил в прошлой жизни так сильно, что теперь его ждет наказание в виде этого. Когда ответа не следует, он снова придает своему лицу нейтральное выражение и говорит: — Если тебе хочется поиздеваться над кем-нибудь, то найди кого-нибудь другого. Я не хочу тратить силы на это дерьмо, — Киёми почти шипит, когда произносит это, потому что его терпение скоро лопнет. — Издеваться? — Атсуму говорит это со странным взглядом на лице. — А ты этого не делаешь? — Нет. Вернее, да. То есть.. — Мия красноречиво вздыхает и Киёми так же красноречиво поднимает на него бровь. — Я не делаю это всерьёз. Я просто шучу, а не хочу тебя по-настоящему задеть, знаешь. Он пожимает плечами. Атсуму выглядит искренне, но Сакуса знает, что существует множество людей, которые способны на то, чтобы врать и не показывать этого в лице. Но что-то в том, как он говорит, все-таки заставляет Киёми отступить. — Ну, знаешь. Комори, по крайней мере, неплох. Так что если ты ему дорог, то я не собираюсь стараться задевать тебя. Знание того, что Мия знаком с его кузеном, слегка успокаивает, а само его упоминание действует на Киёми магическим образом и он готов продолжать вести конструктивный (почти) диалог. — Как долго ты знаешь Комори? — М-м, наверное, год? Ого. Неплохой срок. — Как вы познакомились? — на этот раз Киёми по-настоящему включен в разговор. — А, да так. Кое-кто из знакомых был заинтересован в нем. Сакуса распахивает глаза. Атсуму смотрит на него и фыркает. — Да ладно тебе! Это все равно неплохой парень, пускай у них с Комори ничего и не вышло, но вот мы здесь. До сих пор с ним неплохо общаемся. — Я не слышал от него ничего об этом.. — Киёми звучит слишком задумчиво на его же вкус, но в этот раз он и вправду слишком удивлён, чтобы сдерживать себя. Особенно, когда это касается Комори. — Не беспокойся, это просто потому, что все длилось недолго. Ничего серьёзного. Атсуму почти распластывается на пыльном подоконнике и делает большой глоток пива, прежде чем заговорить с ним вновь. Киёми наслаждается этой короткой передышкой, но теперь он не так раздражен как прежде, поэтому не придает ей большое значение. Возможно (только вероятно) Мия является не самым плохим человеком. Просто.. довольно раздражающим. — Ты точно не хочешь выйти и познакомиться с кем-то? — Только если они будут лучше тебя, — Киёми специально закатывает глаза. — Эй! Я прекрасен и неповторим, — Атсуму фыркает и отталкивается от пластикового бортика, чтобы подойти к двери. — Ты же идёшь? Сакуса сомневается секунду, а затем вкладывает упаковку сигарет в карман и решает, что поддерживать репутацию Комори нужно не только тем, чтобы ни с кем не сраться. Поговорить тоже было бы неплохо. — Да, иду.

***

Он не замечает, как рядом с Атсуму и его компанией проходит довольно большое количество времени, пока они переходят от одних людей к другим и разговаривают (это делает в основном Мия, но это не значит, что Киёми не устает просто от одного вида разговоров). Сакуса не совсем понимает почему он чувствует себя относительно комфортно того, как чувствует себя обычно с новыми людьми, но из-за того, что Мия, кажется, мастер в том, чтобы обрастать связями, ему все же удается удерживать Киёми на хрупкой грани терпения. На хрупкой только потому, что Атсуму, черт возьми, просто обожает дразнить. И когда Сакуса втихую спрашивает у друга Мии — спокойного парня со странными волосами по имени Кита — всегда ли он такой, тот отвечает: — Да, — его улыбка во время этого скромная, но в ней чувствуется что-то ехидное. Киёми ещё никогда не видел, чтобы люди улыбались так, как ангел и демон во плоти одновременно. Но теперь видел. — Если ему кто-то нравится, то он делает это с особенной силой. И Сакуса на самом деле замечает подтверждение слов Киты. Хотя бы потому, как Атсуму разговаривает с явно близкими для него людьми. Например, когда они знакомятся с Араном — темнокожим пареньком с тёплой улыбкой, тот явно не сдерживается и много шутит над ним. На вкус Киёми, Атсуму даже слишком часто шутит на счёт расы Арана, но тот, кажется, давно привык и не обижается. А ещё называет Мию “глупый русский”, что довольно забавно. Когда они с Атсуму в очередной раз идут на балкон, чтобы покурить, Сакуса наконец-то пересекается с Комори и немного разговаривает с ним. Он обвиняет его в том, что тот кидала, а кузен на это закатывает глаза и говорит, что если бы Киёми реально хотел находиться рядом с ним и ходить болтать с людьми, то Сакуса бы это просто сделал, а не прятался бы на балконе. И, что ж, это имеет смысл. Но это не значит, что Киёми перестанет обвинять его в шутку. После перекура, наполненного очередной перепалкой с Атсуму, тот на секунду выглядит задумчиво, а затем говорит: — Пойдём в зал. Хочу потанцевать. Сакуса соглашается, потому что ему, в принципе, без разницы. Когда они с Атсуму входят в гостиную, то там лениво лежат на диване двое других парней — ещё один Мия и кто-то, кто Киёми не знаком — шатен, с ленивым спокойствием в, кажется, светлых глазах. Мия тут же подходит к ним и наклоняется, что-то шепча своему брату, а пока это происходит, Сакуса встречается взглядом с незнакомцем и слегка кивает головой, на что тот приподнимает ладонь в знак приветствия. Спустя, кажется, пару секунд тихих переругиваний, Осаму(?) встаёт с недовольным лицом и качает головой в сторону выхода из зала, на что его знакомый вздыхает и тоже встаёт. Они медленно уходят, пока Киёми слегка хмурится, не совсем понимая, что произошло. Но Атсуму не даёт вопросу сорваться с губ. Он быстро подходит к телефону, который подключен к какой-то старой, но мощной колонке, и говорит, начиная что-то вводить на экране: — Нравятся молчат дома? — с интересом спрашивает Атсуму. — Пойдёт. Но Судно слишком зафоршенная. Сакуса в подтверждении своих слов хмурится и вздыхает раздраженно: так, будто звучание этой песни мешает ему нормально без перебоев дышать. Мия смотрит на него и смеётся. — Пижон. Киёми фыркает, но если бы не маска, Атсуму наверняка увидел бы его небольшую улыбку. — Это слово применяется к тем, кто слишком сильно заботится о своей внешности, а не в этом контексте. Его можно сказать максимум по отношению к тебе, а не ко мне. Мия морщится в отвращении, но его весёлые глаза подсказывают, что оно напускное. — Я сейчас окно из-за тебя открою, душнила. — Чтобы выйти? — Сакуса слегка наклоняет голову к плечу и почти фыркает, но сдерживается, чтобы вдруг не показать, что ему весело. Взгляд Атсуму же резко меняется на кокетливый, он отводит глаза от экрана телефона и встречается ими с Киёми, делая такое лицо, будто он только и ждал этой фразы всю жизнь. — Только если за тебя. Для пущего эффекта он несколько раз хлопает глазами. Сакуса все же не выдерживает и фыркает, но делает вид, что с отвращением. — Нет уж, лучше за окно. И сальто не забудь. Атсуму закатывает глаза, но все равно улыбается, и возвращается к поиску подходящей песни. Он молчит минуту и слегка хмурится на телефон, но потом, судя по приподнявшимся бровям, находит что-то стоящее. — Зафоршенная, говоришь. Что насчет “На дне”? — Атсуму смотрит на Киёми с приподнятой бровью, а сам держит телефон, уже приготовившись искать другую песню. Сакуса же хмурится вспоминающе, но затем качает головой. — Не слышал. — Ещё и что-то о форшенности говорит, позер, — Мия хмыкает, с искорками веселья в глазах. Сакуса предпочитает проигнорировать его подкол и просто закатить глаза. — Но песня хорошая. Возможно, тебе понравится. Ну, если ты слушаешь что-то помимо классики. Или что вы там аристократы слушаете? — Я не аристократ, — Киёми хмурится. — и я редко слушаю классику. — Ага, значит, слушаешь. Атсуму весело подмигивает и откладывает телефон. Он встает с табуретки и следом за ним по комнате разносятся первые звуки начавшейся мелодии. Для Сакусы это не самое привычное звучание, но да, думает он, звучит неплохо, хоть и не в его вкусе. А когда в композицию вступают и высокие тонкие звуки, Киёми думает, что в этом даже что-то есть. — Ну, как тебе? Атсуму слегка наклоняется вперед, но в то же время его корпус слегка отклоняется вправо, и он смотрит на Сакусу снизу вверх так, что он непроизвольно сглатывает и смотрит куда-то в сторону. — Слушать можно. Мия закатывает глаза и чопорно цокает. Он выпрямляется и говорит: — Ты всегда такой зануда? — Я не зануда. — Зануда. — Нет. — Тогда докажи. В миг взгляд блондина меняется и в нем начинает искриться что-то почти так же ярко, как в дёшевом шампанском, которое любит пить Комори. Киёми это подозрительное сверкание не нравится. — Чем? — Станцуй со мной, — заговорчески произносит Мия. — Нет. Сакуса произносит это так быстро и резко, что Атсуму пару раз хлопает глазами и снова наклоняет голову, как птица или собака. Киёми пока не решил, чем обозвать его будет лучше. — Почему? — Я.. не умею танцевать. Его это никогда не волновало, потому что со своими сверстниками Сакуса мог поддерживать диалог без проблем разве что минуту. И то только потому, что ему приходилось, а не потому, что он был заинтересован в этом. Нормально проводить время получалось только с Вакатоши и Комори. Они не были раздражающими, ценили личное пространство и с пониманием относились к мизофобии Киёми. Но, как бы Сакуса не хотел этого признавать, из-за узкого круга общения, у него не было многого опыта, который был у того же Атсуму. Что и выливалось в это — в незнание алкоголя, танцев, и прочих обычных подростковых вещей, к которым он не хотел притрагиваться. И это не должно было Сакусу волновать. Оно и не волновало. Но сейчас он почему-то почувствовал легкий привкус стыда на языке. — Ничего страшного, это не сложно! — Мия весело улыбается. — Я научу тебя. Киёми смотрит на него взглядом, полным сомнений. Их разбавляет разве что одинокая нотка осуждения. Атсуму моргает понимающе и вздыхает, качает головой, а затем смотрит на него жалостливо. — Ну, пожалуйста? Мия пару раз хлопает специально по-щенячьи раскрытыми глазами. Сакуса думает, что он точно собака. А еще думает, что он их не особо любит, но.. — Я не думаю, что у меня получится, — Киёми сжимает руки в карманах своей толстовки. — Просто смотри на меня и действуй. Мия улыбается поддерживающе и подмигивает. Со вступающим голосом вокалиста Атсуму начинает танцевать — он затяжно качает бедром (Киёми сглатывает) в сторону и делает шаг назад. Указательными пальцами он весело двигает в такт мелодии на фоне голоса, и Сакуса не сдерживается — фыркает. Мия из-за этого не тушуется, наоборот — его лисья улыбка расцветает и он жестом зовёт к себе, присоединиться. Киёми сглатывает, но делать шаг вперёд не решается. Атсуму же на это слегка пожимает плечами и продолжает качать бедрами в такт музыке, но что-то в его лице слегка меняется и сникает, как его взгляд, который упал на пол. Это выражение лица непривычно. Сакуса надеется, что непривычным для него оно и останется. — Как.. Киёми говорит это относительно негромко, но блондин все равно быстро отрывает глаза от пола и заинтересованно смотрит. — ..как ты это делаешь? — из-за неуверенности голос звучит странно, и Сакуса еле сдерживается от того, чтобы нахмурить брови. Ему не нравится собственный тон. — Танцую? Киёми кивает. На миг Мия выглядит слегка задумчиво, но затем говорит: — Самое главное в танцах – твои бедра. От них зависит все. Лучше всего просто двигать ими в такт. Вот так. Атсуму показывает ладонями на себя, и несмотря на то, что его движения довольно просты, Сакуса не может сказать, что те выглядят плохо или как-то не так. В отличие от тех, что могут получиться у него самого. — Попробуй. Тон, которым Мия говорит это — по-магически странный. Он не заговорческий, но в нем есть что-то такое, что тянет Киёми вперёд. И он, прикусив губу и заткнув все свои упреждающие голоса в голове, делает шаг. Сакуса начинает двигаться, стараясь не заострять свое внимание на том, как расширились чужие глаза. Музыка, отражающая от стен, не звучит сложно, что облегчает задачу, но Киёми сперва все равно слегка теряется. И он знает, как чертовски неловко и нелепо выглядит. Сакуса хочет тут же остановиться, потому что думает, что Атсуму начнет смеяться, но в его глазах только будто что-то зажигается. А на губах проступает улыбка. Но она не насмешливая, даже не ехидная. Его улыбка безумно теплая, а ещё в ней будто тоже мерцают озорными огоньками гирлянды. И Сакуса не может перестать на эту улыбку смотреть. Как и в словах Мии раньше, в ней есть что-то по-магически странное. Приглашающее, наконец-то понимает Киёми. Только он не совсем понимает, куда именно Атсуму пытается его пригласить. Танцуют они теперь вместе: Сакуса старается наладить с блондином один ритм, и под одобряющее хихиканье Мии у него медленно начинает получаться. Киёми был рад, что в комнате почему-то остались только они одни, потому что он мог не заботиться о том, как выглядит в глазах, помимо тех, что блестели сейчас перед ним. Кроме Атсуму за Киёми могла наблюдать только разве что старая, ещё совковская дубовая шкаф-стенка, но уж она бы точно об их нелепом танце никому не разболтала. И когда музыка медленно затихает, они с Мией наконец-то останавливаются. Как только это происходит, они встречаются взглядами, и что-то между ними начинает искриться. — Видишь, — говорит улыбчиво Атсуму. — я смог тебя научить. Сакуса смотрит на него и сглатывает от чего-то вставший ком напряжения в горле. — Да. Киёми чувствует, как почему-то начинает быстрее обычного стучать сердце. Под маской он облизывает губы. — Да, ты прав. Мия смотрит на него немигающе. Его взгляд меняется в который раз за вечер, но на этот раз открывает для Сакусы что-то новое — глаза Атсуму темнеют по-особенному. Так, что Киёми не может от них оторваться ни на секунду. И из-за этого он замечает, что Мия смотрит туда, где за маской скрываются губы. И от Сакусы не ускользает и то, как он шагает ближе. И Киёми ловит себя на мысли, что нет. Он вовсе не против. Впервые в жизни. И как только Атсуму подходит достаточно близко, чтобы вытянуть руки и стянуть ткань с его лица, Сакуса слышит, как из другой комнаты его окликает Комори. А затем слышит и то, как беспокойно быстро приближаются его шаги. Мия тут же отстраняется, переводя взгляд с Киёми на вход в гостиную, в котором тут же появляется кузен. Впервые Сакуса не так уж и сильно рад его видеть. — Киёми, мне звонил твой отец.. — Комори говорит это беспокойно, а затем сглатывает. Уже по тому, как побледнело его лицо, он понимает, что все очень и очень серьёзно. — Как сильно он зол? Комори секунду молчит, а затем говорит немигающим взглядом: — Безумно. Сакуса вздыхает и закрывает глаза. Он знал, на что шёл, когда решил оказаться здесь. Знал и то, что точно задержится на несколько часов. Он был к этому готов. Но не ожидал, что это время пройдёт так скоро. Киёми вдыхает носом воздух и открывает веки. Он встречается взглядом с Мией, который смотрит на него сочувственно, и говорит: — Мне пора. — Ага. Атсуму звучит непривычно тускло, а глаза его снова напоминают щенячьи, но теперь точно не специально. Точно собака. Сакуса улыбается своим мыслям и идёт в сторону Комори, который уже бежит спешно одеваться, чтобы проводить. Киёми на секунду останавливается и поворачивается обратно к блондину. — Пока, Атсуму. Мия слегка приоткрывает рот в удивлении, будто не ожидав, что с ним попрощаются. После этого он почти сразу смеётся и фыркает. — Увидимся, Оми-Оми. И Киёми слегка улыбается в ответ. Тогда он ещё не знал, что это будет их первой и последней встречей — отец тогда взбесился конкретно и длительное время пускал только на занятия, а затем Сакусу ждала подготовка к экзаменам, что отняло время на что-либо ещё. Но даже если бы Киеми и знал, то это бы не многое изменило. Сакуса жалеет только о том, что так и не смог принять безмолвное приглашение. И совсем не важно, куда бы оно его привело. Теперь, когда с того случая прошло несколько лет, Киёми до сих пор по-глупому лелеет то детское, подростковое чувство. Да, у него определенно были интрижки. И их было достаточно. Но он не знал, чего именно ему не хватало во всех этих людях, чтобы зацепить так, как это сделал Мия. Докурив сигарету, Сакуса посмотрел на время в телефоне. Уже минута как двенадцать. Вдали грохотали салюты. Рядом скрипнула железная дверь подъезда и раздались хрустящие шаги по свежим небольшим сугробам. Они остановились где-то в нескольких метрах от него, как Киёми услышал, как недалеко чиркнула зажигалка. — С новым годом! Голос был молодой, но из-за того, что парень стоял как раз под потухшим фонарём, Сакуса не мог его разглядеть. Но почему-то даже отсюда он смог слегка зацепить глазами лицо и вглядеться. Улыбка незнакомца была веселой, а ещё вызывала острый приступ дежавю. Он резко остановился и постоял пару секунд, а затем повернул голову в сторону Киеми. Прошла тихая минута, прежде чем он отбросил сигарету, даже не докурив до фильтра, и быстром шагом направился к Сакусе. Киёми нахмурился, предчувствуя что-то неладное. А потом мужчина вышел на свет. И Сакуса застыл. Блондинистые волосы, теперь уже прокрашенные без проплешин, были уложены в замысловатой укладке. Взгляд обладателя был лисьим, и даже отсюда, Киёми мог поклясться, что видел, как в этих глазах медом растворилась жадность. Этот кто-то вовсе не был незнакомцем. Он был настоящим обличием его молодости, ошибок и прошлого. И пока Сакуса стоял пораженным, это обличие остановилось перед ним, пронзив серьёзным изучающим взглядом. Мужчина смотрел не стесняясь, в наглую — Киёми даже мог проследить, за что именно зацепились его глаза. Например, сейчас он с приподнятой бровью разглядывал брендовые кожаные перчатки, в которые были одеты ладони Сакусы. От пристального внимания руки Киёми сжались в кулаки. Сакуса, в отличие от мужчины, не старался изучать. Потому что никак не мог хотя бы осознать его реальность. Еще через минуту долго-короткого молчания, перебиваемого гулом проезжающих мимо машин, Киёми встретился с молодостью взглядом. И окончательно оцепенел, слегка приоткрыв рот. Блондин же весело прищурился, хмыкнул, а затем улыбнулся тепло и искренне. Так, что Сакуса на миг перенесся в тот вечер, когда впервые попробовал напиться, когда впервые вышел с балкона, чтобы потанцевать, когда впервые и бесповоротно влюбился. Влюбился в эту улыбку, а затем и в её обладателя. И наконец, Киёми отмирает, собирается уже что-то сказать, чтобы не выглядеть так глупо, но его перебивают мягким и мечтательным: — Нашёл.