Совершенно новая, последняя жизнь.

Джейс тянет к Виктору руку, отсчитывая последние секунды до полного уничтожения, и Виктор перехватывает ее своей, позволяя Талису соприкоснуться лбами — для большего не то времени недостаточно, не то храбрости, Виктор не знает, да и размышлять над этим в последние секунды жизни не особенно желанием горит. Джейс смотрит в родные глаза в последний раз, прежде чем закрыть свои, замутненные пеленой страха смерти, и судорожно вздохнуть — умирать, оказывается, чертовски страшно, но, кажется, чуточку легче, когда рядом самый близкий твоей душе человек. Переплетенные пальцы рук прячут истерзывающуюся белым пламенем руну, а затем все погружается во тьму. Они закончили это дело вместе.

***

— На сегодня у меня все! Благодарю всех, кто пришел, — мужчина обводит взглядом небольшое помещение, набитое уставшими, но счастливыми людьми, большинство из которых держит книгу на коленях, а кто-то прячет ее глубоко в сумках. — Прошу всех желающих задать вопросы или получить автограф к столу. Под громкие аплодисменты известный в узких кругах молодой физик Джейс Талис машет залу рукой и отходит в сторону к помощнице, пока молодые студенты, взрослые коллеги Талиса и простые любители наук не спеша строятся в очередь перед столом у сцены, окруженным по бокам невысокими стендами с новой авторской книгой «Квантовая хромодинамика. Теория всего», включающей в себя взгляд Джейса на гипотетическую, вызывающую споры по сей день теорию, описывающую все известные фундаментальные взаимодействия.  — Отлично справился, — улыбается помощница, вручая физику новую бутылку воды. — Постарайся управиться за тридцать минут, нужно успеть вернуться к двум часам в университет. — Мне что, поставили лекции? — Талис так быстро убирает бутылку от губ, что мокрый след отпечатывается на подбородке. — Меня должны были подменить, ты уверена? — Профессор уехал на конференцию на день раньше. Джейс устало выдыхает, отдает воду и кивает, мысленно засекая таймер на тридцать минут в голове — надо же, сколько надежд на отдых вечерний было! Приходится проводить автограф-сессию в ускоренном темпе, какой Талис, любитель поболтать, да чтоб подольше и в подробностях научных, терпеть не может, но людей оказывается терпимое для времени количество, учитывая третий день проведения встречи, посвященной новой книге, смысл которой в полном его объеме, Джейс уверен, не понял никто, и спустя двадцать восемь минут, если верить внутренним часам Джейса, остается всего несколько человек. — Спасибо, что пришли, — в сотый раз повторяет мужчина, сверкая улыбкой, но не поднимая головы, и берется за следующую книгу. — Для кого подписать? Ощущая усталость в пальцах от беспрерывного письма, чиркает на шершавом листе подпись, когда рука вздрагивает от тихого, острого акцента. — Для Виктора. Боясь поднять голову, Джейс фокусирует взгляд на аккуратной трости возле светлых свободных брюк, затянутых ремнем, а когда осмеливается поднять вмиг отяжелевшую голову, ручка выпадает из пальцев и стремительно катится по столу, пока чужая рука не ловит ее за секунду до падения, а затем тот, о ком думал Талис всю последнюю жизнь, облокотившись на трость, аккуратно складывает ручку на раскрытую книгу. Джейс чувствует, как грудь сдавливает вспышкой тревоги и словно бы панического ужаса, вот только не от ощущения опасности, а от того, что голова вдруг кругом идти начинает и чувство зарождается, что со всеми своими бессонными ночами в поисках призрака, видящегося во снах и в вспышках далеких воспоминаний, по-настоящему, окончательно и бесповоротно ударился в чистейшее сумасшествие, да такое, что человек этот самый стоит теперь перед ним, смотря сверху вниз с едва прослеживающейся улыбкой, — слишком уж видеть рад. — Виктор...? — Раньше ты подписывал свои записи на каждой странице блокнота, — с едва заметной издевающейся ухмылкой начинает Виктор, — теперь твое имя на каждой странице книги. Что-то никогда не меняется. — Боже мой, Виктор! Джейс вскакивает, огибая небольшой стол и чудом не задевая полуразобранный стенд с книгами, и налетает на Виктора, выбивая из руки трость. В пустом зале сначала эхом раздается вдох удивления, а затем сбивчивое бормотание и восклицания Талиса, глаза метаются из стороны в сторону, а руки обвивают худощавое тело, скрытое за свободной рубашкой, все сильнее и сильнее, словно ослабит хватку лишь на мгновение, и Виктор пропадет, рассыпется, окажется очередным сном или попросту и правда что призраком, в которого верить было гораздо проще, чем в осознание перерождения собственного. — Какой теплый прием, раздавишь же, — хрипит на ухо Виктор, но улыбается, виновато взглянув на сконфуженную представлением подобным помощницу, сидящую недалеко на стуле, и осторожно обнимает в ответ, словно боясь до этого момента прикоснуться, словно позволить себе не может роскоши такой, но в итоге решается, и от этого его легкого, едва заметного действия Джейс обвивает его руками еще сильнее. — Далековато нас забросило, не находишь? Джейс на его слова, правда, совершенно отвечать не собирается, словно и не слышит ничего вовсе. На место тревоги приходит счастье, теплой, щекочущей волной разливающееся по ребрам, капая прямо на бьющееся бешено сердце, и в голове пролетает мысль, что он больше никогда не почувствует себя настолько полноценным, словно всегда был чем-то незаконченным, но теперь, окунувшись с головой в объятия Виктора отыскал недостающую, самую труднодоступную и огромную частичку. — Я думал, — Джейс хватается за острые плечи и мягко отодвигает от себя Виктора, не скрывая блестящих от слез глаз, — я думал, что мы больше никогда не увидимся! Господи, Виктор, я думал, что потерял тебя. И думал, что сошел с ума, придумав тебя. И— — Я знаю, Джейс. Я знаю, — Виктор улыбается, чувствуя, как сердце колотиться начинает, — словно случайно на старого друга наткнулся, а не следил за жизнью его последние десять лет, вспомнив каждое мгновение их последней жизни, обернувшейся непростительным адом для людей, — и он крепче обвивает его шею, но лишь для устойчивости. — А теперь подай мне мою трость, иначе мне придется на тебе повиснуть. — Что?.. А, трость, да, прости, сейчас. Прости. Джейс, крепко перехватив Виктора за талию одной рукой, наклоняется и нащупывает второй трость, после чего передает ее мужчине и неловко отходит в сторону, когда слышится предупреждающий кашель уже ничему не удивляющейся в этом всем их действе помощницы, показывающий на кисть — времени слишком много на часах. — Послушай, ты надолго в городе? — тараторит нервно Талис, вновь схватив непроизвольно Виктора за плечо, будто и правда что испарится вот-вот он. Виктор, пытаясь прийти в себя после приветствия бурного такого, по привычке для самоуспокоения расправляет одной рукой складки на одежде, но вновь поднимает взгляд на словно бы из последних сил держащего себя в руках Талиса, который на месте едва стоит. — Я живу в этом городе, Джейс, так что, думаю, да. — Это замечательно! Это, эм, — Талис оборачивается на собирающуюся помощницу и переводит взгляд на Виктора, так и не убрав руку с его плеча, — мне нужно ехать читать лекцию, но потом я свободен, так что мы сможем встретиться и поговорить. Оставь мне свой номер или визитку, я позвоню, как только освобожусь, ладно? Виктор обводит взглядом наряд Талиса, рассматривает оценивающе лицо, хмурясь, словно обдумывает над тем, оставлять ли свои контакты, а ведь и правда задумывается над этим в какой-то степени, но смотрит скорее от любопытства своего, желая разглядеть каждую частичку Джейса, которые не мог разглядеть во время его выступления, сидя в углу комнаты на последнем ряду. — Могу я съездить с тобой? — внезапно выдает спокойно, так, словно просит о чем-то совершенно обычном, а не о том, из-за чего Талис будет нервничать и говорить невесть как материал лекционный. — Интересно послушать, как и что ты преподаешь. Джейс отвечает не сразу, смотрит с приоткрытым ртом на серьезного, выжидающего и брови приподымающего Виктора, который словно бы действительно не понимает, отчего Талис ведет себя так взволновано, словно каждый вот день так происходит, что встречаешь самого важного человека в каждой из своих жизней, которого даже и не надеялся встретить в этом мире, в этот день и в эту минуту, и вот стоит он перед тобой, разговаривает так непринужденно, а ты трястись не можешь перестать, думая, что с ума сходишь или сон какой это. — Да. Да, конечно, ты можешь поехать со мной. — Славно. Виктор слабо кивает и разворачивается к выходу, чувствуя себя не то счастливым, не то в бреду находящемся. Джейс сразу следом не идет, — помощница подходит, да что-то говорить ему начинает, что сразу же мимо ушей пропускает, лишь кивая на ее слова, — и все не может взгляда отвести от удаляющейся спины, спины в совершенно другой одежде, но той самой, его спины, силуэт которой не поменялся ни на миллиметр.

***

Рассказывать материал ученикам со всей своей серьезностью, понятностью и спокойностью в голосе оказывается непосильно сложной задачей, когда на последнем ряду маячит слишком знакомая лохматая макушка, словно вот специально Виктор решил спрятаться от Талиса, да не мешаться своим видом, вот только Джейс на протяжении полуторачасовой лекции физически ощущает взгляд карих глаз, как он скользит по его лицу, оставляя дорожки на щеках, как прожигает спину во время записей на доске, как пальцы гореть начинают, будто что-то невидимое их сжимает от этого взора, и Джейс запинается, прокашливается, неловко поджимает губы слишком часто за эту лекцию, что точно не остается незамеченным ни для всей аудитории, ни, очевидно, для словно бы довольного собой Виктора. А Виктор вникает в каждое слово, брошенное Джейсом, в каждый его шаг, задумчивость в глазах, в каждое движение и вдох; не пропускает ни одного взмаха руки во время объяснения, ни одного движения пальцев по подбородку, и даже словно бы шуршание тканей одежды доносится до Виктора, и он непроизвольно ловит себя на мысли, что систематически забывает моргать, пытаясь вобрать в себя каждое движение Талиса. Живого Талиса. И когда все студенты начинают расходиться, Виктор не двигается до последнего, словно не желает вновь говорить с Джейсом, потому что он хочет превратиться в космическую пыль, раствориться в воздухе невидимыми искрами и просто продолжать наблюдать за Талисом, за его мимикой, брошенными улыбками, поправлением волос и за его дыханием, потому что Виктор не может перестать верить в то, что, чем ближе он приближается к Джейсу, тем сильнее вырастает риск остановки биения его слишком огромного для каждой вселенной сердца, потому что Виктор не может перестать верить в то, что он слишком опасен для него в каждой чертовой вселенной. Потому что однажды запустив этот процесс и совершив ужасную ошибку, уже не получится остановить неизбежное, пока не искоренишь главную проблему, на которую даже сейчас со смущенной улыбкой вглядывается Джейс, отпустив всех студентов и оставшись с ней один на один. И Виктор мысленно ругает своего бывшего напарника, помнящего все совершенные им, Виктором, действия, за эту дурацкую улыбку, но он понимает, что сам снова запустил этот процесс, придя часами ранее на выступление Джейса. Виктор снова поставил его жизнь под угрозу от своей дурацкой прихоти увидеться, и Виктор, спускаясь по ступеням с последнего ряда к столу Талиса, на физическом уровне ощущает, как вместо крови по венам начинает течь тяжелая, отвратительная смесь ненависти к себе и разочарования от собственного легкомысленного поступка. — Что ж, это было интересно, — Виктор равняется с Джейсом и вскидывает голову. — Хотя с некоторыми вещами я бы поспорил. Джейс фыркает и принимается собирать свой портфель, поглядывая на наручные часы. — Во-первых, это совершенно не удивительно, а во-вторых, я лишь расска— — Я бы хотел извиниться, Джейс. Виктор смотрит прямо в глаза напротив, в глаза непонимающие и словно бы одновременно с этим полностью все осознающие, а оттого умоляющие не продолжать, но Виктор не может себе позволить замолчать, потому что это единственное, что он действительно обязан сделать. Пока у него еще есть время. — Тебе не за что извиняться, Виктор, — Джейс медленно закрывает портфель и облокачивается поясницей на стол. — Мы оба прекрасно понимаем, что это не так. И я знаю, что простые слова ничего не изменят, но это лучше, чем не сказать ничего, когда тебе представилась возможность в виде еще одной жизни. — У меня было достаточно времени, чтобы осознать все тогда, у меня было еще больше времени, чтобы проанализировать все в этой реальности, — с каждым словом голос Джейса приобретает резкость, словно всю жизнь ждал этого диалога, — и я могу взять на себя ответственность и сказать, что тебе не за что извиняться, Виктор. Виктор не может подобрать правильных слов, не может подобрать даже неправильных; пальцы, сжимающие трость, неконтролируемо дергаются, словно все тело мужчины пытается отвергнуть сказанное Джейсом на физическом уровне, выставить броню и не дать его речам пробить ее, забравшись в самое сердце, потому что это будет означать поражение, которого просто не может быть, — не в ситуации, когда Талис руководствуется эмоциями, а не разумом. — Ты рассуждаешь в масштабах наших взаимоотношений, — спорит осевшим вдруг голосом Виктор. — Я рассуждаю в масштабах Рунтерры. Ты должен понимать, что мой поступок не пропал бесследно, это мы с тобой переместились, но последствия моих действий навсегда остались там. — Ты прав, — кивает Джейс, сжимая губы, — я действительно рассуждаю в масштабах наших взаимоотношений. Потому что я знаю тебя лучше всех, и я провел слишком много времени за тем, чтобы простить тебя в каждой временной линии, в каждой вселенной и в каждой жизни. И я настолько отчаялся, что только меня занесло сюда, что я больше никогда тебя не встречу, что, увидев тебя сегодня, я понял одно: единственное, что позволяет нам встречаться в каждой жизни, это прощение. Потому что ты заслуживаешь прощения, Виктор. Виктор погружается в слова Джейса, словно в воду, и он неконтролируемо начинает тонуть, задыхаться в них, хвататься при этом за них, как за спасательный круг, но так и не может всплыть, заполняя ими легкие, мозг и мягкие ткани. Виктор до последнего надеется что Джейс поступит правильно, но Талис вновь поступает по-своему. Потому что Талис прощает его. И он внезапно порывается вперед, уже не так резко, как в первую встречу часами ранее, но по-прежнему отчаянно, и он окутывает Виктора самыми мягкими объятиями, которые Виктор когда-либо получал, и он наконец выплывает, и он набирает полную грудь воздуха, прежде чем обнять в ответ. Виктор чувствует, что снова может дышать, и он улыбается, ощущая на кончике носа остатки парфюма Джейса, застрявшего с этого момента ассоциацией с ним навсегда. — Ты просто невыносим, Джейс Талис. — Ты просто лучшее, что случалось со мной, Виктор.

***

— Так мы единственные, кто попал в этот мир? — спрашивает с набитым ртом Джейс, сидя напротив Виктора, крутящего полупустую кружку кофе на столе. — Если мои расчеты, не особенно поддающиеся логике в данной вселенной, верны, — кивает Виктор, поднимая взгляд. — С другой стороны, кто-то мог переродиться в прошлом или будущем, может, на другом континенте, но в нашей временной линии. Думаю, ты заметил, насколько сильно разнятся научные открытия здесь и в нашей вселенной, поэтому очень трудно угадать, как сработало перерождение в мире без магии, которая в этот мир нас и занесла. — Когда я осознал, что здесь магия существует только на мифическом уровне, — Джейс речами Виктора так воодушевляется, что даже вилку откладывает, — я подумал, не значит ли это, что мне предоставился шанс на совершенно новую, но последнюю жизнь. А затем я встретил тебя, и все встало на свои места. Виктор, поднеся кружку к губам, застывает и в задумчивости хмурится. — Что именно ты имеешь ввиду? — Только мы с тобой участвовали в разрушении руны, — Джейс наклоняется ближе, понижая голос, словно тайну какую рассказывать начинает, — только нас стерло вместе с руной, вместе с тем, что мы начали и закончили вместе. В ту секунду я был уверен, что это конец, а затем жизнь началась заново, с самого зачатия, рождения и последующего взросления, в процессе которого я все больше и больше вспоминал и осознавал, как и у тебя. Виктор, я думаю, что нам просто дали второй шанс. — Во-первых, учитывая количество прожитых временных линий, далеко не второй, а во-вторых, шанс на что конкретно? Джейс прекрасно знает дальнейшее развитие этой своей мысли, но он тушуется, отодвигается назад и не договаривает, лишь плечами пожимает и вновь начинает активно ковыряться в еде. — Конкретно сказать не могу, но и по-другому объяснить наше перерождение не выходит. Виктор не отвечает, видит, что Джейс что-то знает, но не отвечает, и отворачивается к окну, наблюдая за мерным потоком людей. Людей, живущих в мире, к которому так и не смог до конца привыкнуть, как бы сильно не пытался. Джейс осторожно переводит взгляд на профиль Виктора, на тонкие пальцы, поддерживающие подбородок, и тяжело выдыхает. Отчего-то на душе становится тоскливо, но он гонит эти мысли прочь, выбирая взамен разглядывание светящихся изнутри родных волос из-за спрятавшегося меж прядями вечернего солнца. Джейс не может позволить себе договорить то, о чем думал, то, что зародилось в нем слишком давно, вот только смелости не хватило этого показать, а теперь словно бы уже поздно, непозволительно такое говорить, грузить этим и без того носящего на своих плечах чрезмерный груз Виктора, и Джейс решает, что должен отпустить эти скользящие на губах слова и просто наслаждаться его присутствием снова, молча поглядывать, пока есть такая возможность, и грезить желанием никогда не отпускать боле. Потому что, возможно, так будет лучше. Потому что, возможно, это и есть цена новой жизни — молчать, зажимать до боли рот руками, но молчать, взамен получая возможность слышать, видеть и ощущать рядом Виктора. И Талис готов отдавать эту цену до самой смерти.

***

Бывшие напарники проговаривают до глубокой ночи, изначально так и не сумев разойтись после позднего обеда в кафе, правда, только Джейс тарахтит не переставая, впрочем, Виктора нисколько это не напрягает, едва заметную улыбку на губах то и дело провоцирует даже, и он не смеет ни слова вставить, потому что Талис всем своим видом показывает, как нужно было ему выговорить все это, и вот ему наконец-то позволяют, потому что он дождался того, кому и хотел это все выговорить, и Виктор даже внезапно непрекращающуюся боль в колене перестает ощущать во время прогулки этой, настолько его речи Талиса увлекают. Однако в какой-то момент, словно внезапно вдруг вспомнив и возненавидев себя за то, что вообще такое из головы вылетело, Джейс спохватывается и увлекает за плечо Виктора в сторону сквера с лавочками, не спрашивая о самочувствии напрямую, потому что он помнит, как Виктор это не любит. А Виктор все прекрасно понимает, но все равно идет следом и не скрывает облегчения, оказываясь в сидячем положении с вытянутыми ногами, во время чего Джейс ни на мгновение не перестает говорить и говорить, и говорить, и даже шутить, кажется, о чем-то, но это все в какой-то момент таким шумом навлекается на уставшую голову Виктора, что он просто неосознанно опускает ее на чужое плечо, прикрывая глаза. — Признаться честно, — пользуясь замешательством Джейса после своего действия, тихо начинает Виктор на выдохе, — я не думал, что мне вновь предоставится шанс послушать тебя. — Я слишком много говорю сегодня, прости, — Талис скомкано улыбается, чего не замечает Виктор, и напрягается всем телом, боясь потревожить чужую голову на плече. — По правде говоря, я все еще думаю, что сошел с ума. Поверить не могу, что ты здесь, в плане, нет, правда, это же безумие! Как ты вообще наткнулся на меня? Виктор улыбается — ждал ведь, ждал, пока осмелится спросить. — Я давно нашел тебя. С твоими карьерными достижениями это было слишком просто. Джейс замирает. — Насколько...давно? — Достаточно, чтобы обдумать, стоит ли вот так врываться в твою жизнь. Виктор, приоткрыв глаза, произносит это гораздо тише, едва различимо с ночным ветром и шелестом листьев, но Джейс слышит, и он вновь начинает ощущать просачивающуюся сквозь узоры вен тоску, грозящуюся проткнуть сердце. — И почему ты все же решил ворваться в мою жизнь спустя столько лет? — спустя мгновение, однако кажущееся невыносимо долгим и тяжелым, спрашивает Джейс, едва размыкая губы. — Я уже говорил тебе. Хотел извиниться. — И что, действительно только из-за этого? Виктор отрывает голову от плеча Джейса, но на него не оборачивается, заостряя свое внимание на проблескивающих звездах в небе. И он не собирается отвечать, договаривать то, что так невовремя пронеслось в голове, но рот непроизвольно открывается, словно сила какая заставляет сказать если не совсем то, что таится глубоко в груди, но хоть крупицу правды: — Мы оба знаем, к чему приводило каждое мое появление в твоей жизни, Джейс. — Что ж, в этой вселенной магии не существует, следовательно, того, о чем ты думаешь, произойти тоже не может. Виктор хмурится и наконец оборачивается на бывшего партнера. — Что с твоим голосом? Ты звучишь... Ты обижен на меня? — Да, Виктор, да, мне обидно! Я с раннего детства погряз в изучении всевозможных наук, я до изнеможения сидел над исследованиями и поисками тебя, чтобы разобраться в том что произошло, чтобы понять, как вернуть тебя, — Джейс вспыхивает, отсаживается и поворачивается всем корпусом, прожигая взглядом душу. — Виктор, я начал писать книги по недоказанным в этом мире теориям, отдаленно отсылающим на перемещение во времени, из-за тебя, чтобы найти тебя. И ты хочешь сказать, что все это время знал, слышал обо мне, но пришел только для того, чтобы попросить прощения за то, за что я простил тебя еще тогда? Да ты хотя бы на секунду задумывался о том, какого м—! — Я хочу поцеловать тебя, — выдает Виктор быстрее, чем осознает саму мысль. Талис, услышав эти слова, теряет всякое желание договаривать то, что вертелось на языке слишком долго, потому что теперь все это полностью лишается смысла. — Пожалуйста, — выдыхает Джейс. — Что? — Поцелуй меня. Виктор медлит лишь одно мгновение, проверяет, насколько правильно понял Джейса, но он понял все предельно четко, и Виктор поддается вперед слишком резко, и Виктор целует эти губы, его губы, слишком напористо, слишком отчаянно, слишком реально. Виктор целует губы, поцеловать которые хотел в каждой из прожитых жизней, в каждой временной линии, в каждом сценарии, в каждом мире и только в этом ему предоставляется шанс. И он берет от него все. А Джейс поддается, отдается полностью, расплывается в обхвативших его лицо и шею тонких руках, и Джейс, когда Виктор замедляется и показывает, что может остановиться, лишь сильнее наклоняется вперед, сплетает свои пальцы с волосами Виктора, и углубляет поцелуй, не желая его заканчивать. Потому что Джейс обещал себе в каждой из прожитых жизней, в каждой временной линии, в каждом сценарии и в каждом мире не признаваться в чувствах тому, кто заставлял его сердце изнывать только одним своим взглядом, но в этот раз Виктор открывает свою душу первым, и Джейс разрывает поцелуй только для того, чтобы сказать самые важные слова, так никогда и не вырвавшиеся с его уст за все прожитые жизни: — Я люблю тебя, Виктор. Я так сильно тебя люблю. — Джейс... — Прошу, больше никогда не уходи. — Не уйду, — упавшая во время поцелуя на плечо рука мягко касается щеки и Джейс склоняет к ней голову сильнее, прикрывая слезящиеся глаза. — Обещаю, не уйду, Джейс. — Пожалуйста, давай сделаем это вместе. — Что именно? — шепчет Виктор, позволяя себе улыбнуться. — Проживем эту жизнь. Джейс боится открыть глаза, боится увидеть пустоту напротив себя или, того хуже, отказ во взгляде Виктора, несогласие, но он чувствует, как Виктор наклоняется ближе и они соприкасаются лбами лишь на мгновение, прежде чем Виктор вновь не оставляет мягкий след на родных губах. — Мы проживем эту жизнь вместе, Джейс. Я тебе обещаю.