Ангарани

Писать письма Карна не любил, ненавидел просто! Ладно, донесения какие-нибудь, планы сражений — это ещё куда ни шло, но вот чтобы именно письма с выражением чувств или объяснениями — тут уж увольте, он бы сто причин нашёл для отказа. Пожалуй, больше писем он ненавидел только негодяйку Драупади, жену пяти проклятых пандавов, унизившую его отказом на сваямваре. И пусть бы она просто отказала, даже без объяснений, так нет: вспомнила про происхождение, ещё и сравнила с ракшасом и кем-то там ещё. Нет ей прощения, и никогда не будет! Да родиться ей в следующем воплощении ядовитой змеёй! Впрочем, жизнь её и теперь не пощадила: не каждой дэви суждено выйти замуж сразу за пятерых, которые один другого «краше». Взять, к примеру, Юдхиштхиру — ну кто ещё способен так проиграться?! Ну, понимаешь, что удачи нет — остановись! Нет, держался до последнего, пока сам рабом не стал. А Бхима… Твою жену по всей сабхе за сари таскают — заступись, силищей ведь боги не обделили. Нет — сидит, рыдает. Угрожал, конечно, ярко — но на этом и всё. Про безропотных близнецов вообще упоминать не стоит (их Юдхиштхира первыми проиграл), а вот не-самый-лучший-в-мире-лучник Арджуна (который сам себя несправедливо считал самым-лучшим-в-мире-лучником) достоин отдельной страницы в истории, настолько он был в отношении Карны эмоционально разнообразен. С первой встречи на арене его кидало от странноватых улыбочек до проклятий и угроз убийством. Когда Арджуна, размахивая руками, орал, у всех иной раз уши закладывало. Но страшнее всего было не это: по-настоящему Карна начал его опасаться как раз во время игры в кости, когда проигранный в свою очередь Арджуна бухнулся перед ним на колени и попытался подарить Гандиву, обещая низвергнуть богов, мол, только пожелай. Карна лишь усилием воли не оброс тогда панцирем, поскольку враг, изрыгающий проклятья, — это нормально, это понять можно, а вот враг, кидающийся в ноги, — вызывает странные чувства. Правда, прошло совсем немного времени, и Арджуна на него наорал и проклял — там же в сабхе, и только после этого Карне удалось выдохнуть с облегчением. Драупади тогда тоже красиво себя показала. Это её: «Я ваша смерть!» лавиной яростной ненависти настигло всех и повергло в пучину страха. Повезло ей иметь такого защитника, как Васудева Кришна, ловко он тогда не дал её раздеть, да ещё и в отместку обнажил всех мужчин, что были в сабхе. Карна, будучи отличным стратегом и тактиком, манёвр сей оценил. А то, как все пытались прикрыться, его и вовсе рассмешило: ему-то скрывать нечего — только гордиться! Как стоял в свете факелов, замерев стройной, отливающей золотом мишенью для завистливых и восхищённых взглядов, так и остался стоять. Выражение лица панчалийки он не забудет никогда, та даже в праведной ярости своей не смогла скрыть потрясения. Карна еле сдержал порыв принять ещё более красивую позу, положив руку на бедро и чуть изогнув стан. Да он бы так и сделал, если бы Драупади, взяв себя в руки, снова не начала сыпать проклятьями. В результате Дурьодхана пусть нехотя, но соизволил заменить рабство изгнанием, и униженные пандавы покинули Хастинапур, взяв обязательство через семь дней исчезнуть в лесах. Не успел Карна обрадоваться, что на много лет теперь избавлен от эмоциональных всплесков Арджуны, как сам получил наказание — от него уже в который раз отреклись отец и Вришали; хорошо, хоть мама Радха, утирая слёзы, пообещала видеться тайком. Уже это радовало, но пришла ещё одна беда, причём откуда не ждали: на следующее утро в Хастинапур пожаловал Вьяса и рассказал о будущих трагичных последствиях игры в кости. Его пророчество ужасало: утонувшее в крови поле Курукшетра словно в страшном сне предстало у всех перед глазами. Даже Шакуни впечатлился. Дхритараштра, заручившись поддержкой Великого Бхишмы и первого министра Видуры, попросил Вьясу направить стопы в Индрапрастху, чтобы поведать о предстоящей войне и пандавам; Видура же на следующий день должен был последовать за ним и отвезти покаянные письма от самого Дхритараштры и наследного принца Дурьодханы. Попытку последнего воспротивиться пресёк Шакуни. — Дитя моё, — сказал, почтительно склонившись, — проклятых пандавов можно задушить и в объятьях. Прикинемся им друзьями, скажем, будто были обижены на глумление над нами в Индрапрастхе, и погорячились. А потом придумаем, как их извести. — Не желаю я пандавов душить в объятьях, дядя, — сразу насупился Дурьодхана. — Я их даже видеть не хочу! — А видеть и не надо, дитя моё, зачем нам их видеть, незачем нам их видеть, — умиротворяюще забормотал Шакуни. — Напишем им — и всё. Точнее, я напишу за тебя. Тебе и делать ничего не придётся. — Он ненадолго замолчал, а потом покосился на сосредоточенно рассматривающего узоры на потолке Карну, и добавил: — Хорошо бы, ещё Ангарадж от своего имени принёс извинения Драупади. Она его больше всех ненавидит — не зря же сравнила с обезьяной, отрастившей львиную гриву. Пусть напишет ей пару строк… — Дядя, мой друг Карна не станет перед ней унижаться. Вот увидишь, он откажется, — покачал головой Дурьодхана. — Я уверен. Шакуни снова посмотрел на Карну. — А может, и не откажется. Ведь лучше немного склонить голову сейчас, чем бесславно погибнуть потом… Уж на что Шакуни всегда был прозорлив и умел просчитать на несколько ходов вперёд, однако на этот раз ошибся: Карна склонять голову перед «этой развратницей» отказался наотрез, и в Индрапрастху Видура отбыл без его письма. Однако Шакуни не был бы собой, если бы не повторил попытку, ибо знал средство, против которого суровый Ангарадж был бессилен: повлажневшие от непролитых слёз глаза милого сердцу друга Дурьодханы. Именно из-за них Карна согласился вновь надеть корону Анги. И замысел себя оправдал — на этот раз Карна, лишь немного посопротивлявшись, согласился совместить две свои ненависти: написание писем и Драупади. Чтобы как-то смягчить сей жестокий удар судьбы, он решил заодно сочинить и нежное послание Вришали, ведь, хоть он и предупреждал, что жизнь с ним будет тяжела, жена оказалась слишком хрупкой тростиночкой: даже его корона казалась ей непосильной ношей, чего уж говорить об остальном. Чтобы быстрее отделаться от унизительных извинений перед Драупади, сначала он решил написать ей, однако встал вопрос, как к этой негодяйке обращаться. Величать её императрицей не хотелось, да лучше сразу удавиться! В конце концов, прикинув и так и эдак, Карна решил никак к ней не обращаться. Написал просто: «Прошу простить, был неправ. Ангарадж». «И хватит с неё…» — проворчал себе под нос и взялся за письмо к милой Вришали. Тут вопросов с обращением не возникло. «Моя путеводная звезда! — с нежной улыбкой начертал он. — Мгновения нет, чтобы я не думал о тебе. Если бы ты знала, как тоскую без твоих прекрасных глаз, без дивного тела, которое каждую ночь в грёзах сжимаю в своих объятьях. Я обидел тебя своим поведением — прости! Я тысячу раз готов просить прощения у твоих лотосных стоп, о звезда моя, и надеюсь, скоро смогу растопить холод, вставший между нами, жаркими поцелуями. С бесконечной любовью и неутолённой страстью, твой Карна!» Письмо Карне понравилось. Скрутив трубочкой, он положил его в золотой футляр, а послание для Драупади — в обыкновенный, и велел слуге одно отправить в дом Адиратхи в Хастинапуре, а другое императрице в Индрапрастху. Слуга, измотанный за день, устало кивнул и, загребая ногами, скрылся за дверью. Он не запомнил какое письмо куда, однако сомнений в этом вопросе у него не возникло. Утро встретило Карну ласковой прохладой и осторожным стуком в дверь. — Чего ещё?! — недружелюбно отозвался он, нехотя приподнимая голову от подушки. — Война, что ли, в такую рань будить? — Простите, господин… — В спальню несмело просочился слуга и доложил: — Прибыла ваша мать. — Мама? — Карну с ложа словно ветром сдуло, он испугался, что дома стряслась беда, но появившаяся Радха быстро его успокоила: — Что ты, сынок, у нас всё хорошо. Отец здоров, только ворчит по привычке. А я вот чего пришла… — Она помялась, подбирая слова, и вздохнула: — Ты бы помягче с Вришали, ей родить скоро. Конечно хорошо, что ты извинился, однако уж очень скупо и сурово вышло. Неласковый ты у нас… — Её рука нежно коснулась его волос. — И подписался «Ангарадж». Зря ты так, знаешь же, не хочет она, чтобы ты царём был… — Чего? — прохрипел Карна, холодея от ужаса. — Где? Какой «Ангарадж»? — Да вот же! — растерянная Радха протянула ему письмо, но, даже не глянув, Карна понял, кому оно изначально предназначалось. А где же другое?.. Он выскочил в коридор и схватил слугу за горло: — Отвечай, мерзавец, где второе письмо? — Так в Индрапрастху отправилось с гонцом, — задыхаясь и почти предсмертно закатывая глаза, просипел тот. — На рассвете отослали… — Ещё успею, — отшвыривая его к стене, пробормотал Карна и кинулся переодеваться. В спешке кое-как замотался в первые попавшиеся дхоти (жёлтые и очень красивые), накинул чадар и бросился на конюшню. — Куда ты, сынок?! — испуганно крикнула ему вслед Радха, но он её уже не слышал. Единственная мысль билась в его мозгу: догнать проклятого гонца и отобрать проклятое письмо, пока оно не попало в руки к проклятой панчалийке. Проклятого слугу он успеет прикончить потом… *** После визита Вьясы в Индрапрастхе тоже никто не захотел войны, да и приезд Видуры с известием, что царь Дхритараштра признаёт итоги игры в кости недействительными и всё возвращает Юдхиштхире, подействовал умиротворяюще. Может, этого бы и не случилось, если бы Васудева Кришна, накануне приехавший утешить дорогую сакху Драупади, срочно не отбыл обратно в Двараку (его общества потребовали сразу все шестнадцать тысяч жён, а это не шутки) и подстрекательством заниматься не смог. Оставался нерешённым вопрос отмщения за бесчестие Драупади. Даже письма от Дурьодханы и Шакуни не смогли смягчить её гнева. Она и мужей-то своих простила с трудом, чего говорить о мерзавцах кауравах! Но больше всего её терзала ненависть к Карне. Да как этот ничтожный шудра, цепной пёс, выскочка, негодяй, у которого нет ни понятия о приличиях, ни стыда, посмел назвать её развратной?! На себя бы посмотрел! Хоть бы что в его лице дрогнуло, когда остался без одежд! Драупади никогда не забудет, как отливало его стройное тело золотом, как сияли чёрным льдом устремлённые на неё погибельные глаза, смотрящие не со страстью — с презрением. О, она запомнила момент, когда эти глаза стали такими: застывшими, словно сама смерть, разрушительными. Это произошло после её отказа на сваямваре. Вот тогда они, похожие на кипящие смолой подземные озёра, заледенели. Один взмах ресниц — и вместо чёрного пламени чёрный лёд. И слова, резанувшие не хуже обоюдоострого кинжала. И в сабхе были те же глаза и слова. А ещё тело его, лишившееся царских одежд, разящее обласканной солнцем красотой страшнее смертоносных стрел. «О гибель моя!..» — мысленно простонала тогда Драупади. Откуда в грязи низшей варны появился этот драгоценный камень, не иначе посланный миру для разрушения? Как смел он не лежать в пыли у её ног, а взирать свысока и обращаться, словно с падшей? Нет ему прощения, нет и не будет! Драупади уже приготовилась сообщить мужьям, что Карну прощать не намерена и потребовать жестокого наказания, как ей доложили о прибытии гонца с письмом от него. Сердце Драупади забилось, словно пойманная в силки птичка, однако вида она не подала и, взяв письмо, вышла в сад — во дворце, казалось, закончился весь воздух. Некоторое время она, сжимая футляр в руке, просто бездумно двигалась по вымощенной мраморными плитами дорожке, пока наконец не решилась в него заглянуть. А когда решилась, подумала, будто потеряла рассудок, ибо ЭТО не мог написать он. С каждой строчкой в сердце Драупади лепесток за лепестком раскрывался ядовитый цветок соблазна. Но как же он посмел, этот ничтожный шудра, злоречивый негодяй, цепной пёс написать подобное ей, императрице, сияющей чистотой жене пяти благочестивых пандавов, чей жизненный путь сплошная дхарма? Как у него рука поднялась? Или это тонкое издевательство, чтобы ещё больше оскорбить? Не зная, что и думать, Драупади решила показать письмо мужьям, однако едва она развернулась, чтобы пойти во дворец, прямо перед неё возник Карна. Волю гневу она дала сразу: — Да как же ты, ничтожный шудра, осмелился написать мне такое, да ещё и лично явился сюда?! — Голос её срывался, лицо пылало румянцем, а глаза метали молнии. — Я немедленно расскажу об этом своим супругам и они… они… найдут на тебя управу, даже несмотря на то, что ты неотразим… то есть неуязвим! Не надейся на пощаду! Лицо Карны осветилось улыбкой. Он выхватил письмо из её руки и быстро засунул за пояс дхоти. — Не докажешь! Я приехал, чтобы лично принести извинения, остальное — фантазии. — Ах, ты, негодяй! — возмущённо взвилась Драупади и, рванувшись вперёд, нырнула рукой вслед за письмом. От её неосторожного движения оно провалилось вниз и застряло в складках тяжёлого шёлка. Драупади потянулась было следом и вдруг почувствовала, как то нежное и горячее, что оказалось под ладонью, с каждым мгновением начало крепнуть и оживать, а рука её — как на грех! — словно приросла. В ужасе она подняла лицо и увидела в глазах напротив снова ту самую кипящую смолу. — Императрица, — сквозь зубы выдохнул Карна, беря в плен своих пальцев её запястье. — Если вы сейчас же не прекратите, я сделаю с вами такое, что Духшасане и не снилось. Прямо здесь и сейчас. А потом жалуйтесь своим мужьям сколько хотите. — Он наклонился к самым её губам и прошептал: — Рас-тер-заю. От его голоса, глаз и непозволительной близости у Драупади подкосились колени. Она в ответ мяукнула нечто невнятное, и тут внезапно откуда-то сбоку раздался возмущённый вопль: — Что здесь происходит?! Карна закатил глаза: ну, конечно, достойнейший сын Индры как всегда вовремя. Вот принесли же бхуты. Чувствует он его, что ли? Тем временем Арджуна подошёл ближе и, изумлённо распахнув глаза, прилип взглядом к тому месту, где находилась нечестивая рука его добродетельной супруги. Дар речи он потерял. — Муж Арджуна, — пролепетала Драупади, — вы всё не так поняли! Просто этот негодяй прислал мне любовное письмо, а потом, чтобы избежать вашего справедливого гнева, засунул его себе за пояс. Помогите достать! — Ну уж нет! — рявкнул Карна, отшвыривая её руку. — Только этого не хватало! — Призвав образ праведной до оскомины физиономии Видуры, он огромным усилием воли погасил вожделение и отскочил в сторону. — Оставьте ваши фантазии, императрица! Я всего лишь приехал лично извиниться и засвидетельствовать вам своё глубочайшее почтение. Повторюсь: был неправ, прошу меня простить. — После этих слов он покорно сложил ладони и, лихо перемахнув через кусты, исчез среди деревьев. Драупади и Арджуна, проводив его глазами, медленно повернулись друг к другу. — У меня нет слов… — через какое-то время смог выдавить Арджуна. — Я, конечно, понимаю, Панчали, после всего ты имеешь право нам отомстить, но не так же… — Муж Арджуна, я тут совсем ни причём, — с облегчением осознавая, что супругу перед ней до сих пор стыдно и этим можно воспользоваться, сказала Драупади. — Я уже всё объяснила: этот ничтожный прислал мне любовное письмо. — Уверен, так и было… — Клянусь! — Разумеется… — выражение лица Арджуны совершено не соответствовало произносимым им словам. Оно, скорее, даже опровергало их. — Арджуна, в чём ты меня подозреваешь?! — рассердилась Драупади. — Неужели думаешь, будто я смогла бы согрешить с каким-то шудрой. — Думаю, с этим шудрой смогла бы, — невесело усмехнулся тот. — Да если бы я не появился, от ваших действий и Камадэв мог стать слепым. Видела бы ты своё лицо! Небось специально скрывала свою страсть под видом ненависти. Так удобно, не правда ли? То же мне, чистейшая! — К Арджуне наконец вернулась ясность мысли, и он, набрав полную грудь воздуха, от души рявкнул: —Развратница!.. У Драупади ненадолго заложило уши. По лицу мужа было понятно, что гневаться он будет долго и громко, и ещё — не дай Махадэв! — привлечёт на свою сторону остальных. Особенно страшен был бы Бхима. Драупади представила перекошенное от ревности лицо второго супруга и вздрогнула. Этому негодяю Карне-то ничего: он неотразим, то есть неуязвим, а вот саму себя ей стало жалко. Следовало немедленно перехватить инициативу. — Муж мой, — снова переходя на почтительный тон, начала Драупади, — а правильно ли до меня донесли, будто вы покрыли себя позором во время игры в кости? — Чего? — в глазах Арджуны отразилось недоумение. — Да мы все себя там покрыли позором, но не так, как ты сейчас. Не скрываясь, бесстыдно ласкать этого шудру прямо здесь и… ТАК. Уму непостижимо! — Муж мой, я свои действия объяснила, — терпеливо продолжила Драупади. — А вот как вы объясните, что валялись у этого шудры в ногах, дарили Гандиву и обещали по его приказу богов низвергнуть? В уме ли вы? Или этого не было? — Было, — зло буркнул Арджуна. — Он отказался от всего. — Обидно, да? — Обидно… На самом деле, Арджуна сам не знал, чего на него тогда нашло. Просто его раньше никогда не проигрывали, тем более злейшему врагу, с которым они взаимно поклялись друг друга убить. Да ещё оказалось, этому врагу он и даром не нужен, даже в качестве раба. Да он и не замечает его, наверное, вовсе. Толчётся иной раз поблизости какой-то не-самый-лучший-в-мире-лучник (как он его называет), стоит ли внимание обращать. А ведь Арджуна был так восхищён его мастерством тогда на арене, даже дух захватило. Он и не думал, что кто-то может показать себя равным ему! А уж когда увидел, как Карна панцирем обрастает, совсем потерялся. Это же словно в сказках, которые мама Кунти рассказывала в детстве: прекрасный бог, сошедший с небес, грозный и сияющий, явил себя простым смертным! Вот и стоял тогда Арджуна столбом, смотря во все глаза, не в силах слова вымолвить. Если бы смог в руки себя взять, а не растекаться сладкой патокой, сам бы потребовал, чтобы Карну допустили до соревнований. Но нет… промедлил — и вот результат: Бхима его оскорбил за происхождение и понеслось… Теперь они враги, и потому Арджуна ведёт себя иной раз — из рук вон! Сам это понимает, но поделать ничего с собой не может. А как было хорошо, когда они вместе вытаскивали увязшее колесо повозки: Карна был таким милым, улыбался, сказал что-то мудрое напоследок, как настоящий Даанавира… Правда, он думал, будто имеет дело с брахманом, но это неважно. Арджуне тогда было очень приятно, он словно дотронулся до родной души. Жестокий Ангарадж, конечно, ничего такого не чувствовал, поэтому продолжал смотреть на него, как на надоедливое насекомое. Иной раз издевательски предлагал сразиться, должно быть, чтобы окончательно унизить, ведь сам он неуязвим. Подумав так, Арджуна тяжко вздохнул. Драупади, заметив, что ядовитые стрелы её достигли цели, улыбнулась и примирительно произнесла: — Ладно, супруг мой, предлагаю оставить прошлое в прошлом. Вы забудете, что видели сегодня (хотя я ни в чём не виновата), а я решу, будто у вас аскеза такая: ноги этому злоречивому шудре мыть и в ногах тех валяться. — Панчали, чего ты такое говоришь-то? — обиженно насупился достойный сын Индры. — Омывать ему ноги меня заставили — я же почти кинулся на него с ножом! — Уверена, так и было… — Клянусь! — Разумеется, — Драупади снисходительно на него посмотрела. — Только прошу, супруг мой, в следующий раз не будьте столь эмоциональны и берегите себя, ведь Ангарадж Карна неотразим, то есть неуязвим… — Она повернулась, чтобы уйти, и напоследок бросила: — Я не хочу, чтобы вы пострадали. — Значит, всё-таки неотразим, — с упрёком посмотрев ей вслед, сам себе под нос тихонько проворчал Арджуна. — Развратница! До вечера они друг с другом больше ни словом не обмолвились. А Карна между тем добрался до Хастинапура только утром следующего дня, проклиная эту неразбериху на чём свет стоит. Всё, казалось, было против него. И письма нерадивый слуга перепутал, отослав то, что в золотом футляре, в Индрапрастху (конечно, императрице же!), и гонец успел в дворцовые ворота въехать — пришлось, чтобы не быть узнанным, лезть через стену в стороне от стражников, ну и триумфальное завершение навалившихся неудач: письмо достигло адресата. Впрочем, раз гонец успел проскочить, этого следовало ожидать. Счастье, что Драупади вовремя вышла в сад и попалась ему в руки — теперь обвинять его она могла только на словах, однако всё остальное оказалось ужасным, особенно то, что развратная панчалийка до сих пор вызывает желание. За это хотелось её растерзать. *** Несмотря на заключённый в конце концов мирный договор, Хастинапур его быстро нарушил. Проснувшись однажды утром от криков служанок, Драупади кинулась к окну и увидела огромное, словно море, войско, заполонившее собой всё пространство от дворцовых ворот до самого горизонта, откуда начинает свой каждодневный путь колесница господа Сурьи. По знамёнам было понятно, кому из своих военачальников поручил нечестивый Дурьодхана это подлое нападение. Конечно, верный дхарме Великий Бхишма никогда бы на такое не согласился. А вот тот, другой… Воины Анги, словно безбрежная стая поджарых гималайских волков, известных своей кровожадностью, живой лавиной снесли ворота и рассыпались небольшими отрядами по двору, убивая и круша. «Где же мужья?!» — пронеслось в голове перепуганной насмерть Драупади, хотя раз не видно ливня стрел Арджуны и не раздаётся повергающее врагов наземь рычание бесстрашного Бхимы, то наверняка их уже нет в живых. Про остальных мужей и говорить нечего. А она? Что будет с ней? Схватившись за грудь, чтобы унять бешено колотящееся сердце, Драупади бросилась к дверям, собираясь хотя бы попытаться достичь скрытого в стене потайного хода, ведущего в джунгли, но не успела сделать и пары шагов, как дверь распахнулась ей навстречу и появился Карна, одетый в походные доспехи и с окровавленным мечом в руке. В глазах его застыл всё тот же чёрный лёд. — Куда-то собрались, императрица? — вкрадчиво поинтересовался он. — Советую вам остаться здесь, погода сегодня не для прогулок в саду. Я составлю вам компанию. — Нет! — отчаянно прокричала Драупади, кидаясь к столу и хватая припрятанный на подобный случай кинжал. — Сделаешь хоть шаг, проклятый шудра, и я убью себя! — Она приставила кинжал к шее — туда, где билась голубая жилка. — Ни шагу, слышишь?! Ни шагу! — Слышу, — мягко сказал Карна, откладывая меч в сторону и выставляя ладони в успокаивающем жесте. — Не нужно так бояться. Достойные дэви даже среди войны неприкосновенны. — Я тебе не верю! — медленно отступая, прорычала Драупади. — А зря… — Карна обезоруживающе улыбнулся и вдруг одним прыжком оказался рядом. Драупади охнуть не успела, как он схватил её за горло и отобрал кинжал. — Как мило, птичка трепыхается, — зло прошипел, не отводя погибельных глаз от её горячечно хватающих воздух губ. — Помнится, ты назвала меня ракшасом, так ракшасом я с тобой и буду. — О, нет! Ты говорил, дэви неприкосновенны… — в ужасе простонала Драупади, когда он грубо швырнул её навзничь на сбитые простыни и сам обрушился следом, придавливая своим беспощадным телом так, что она не могла вздохнуть. — Всё правильно, — прошептал, опаляя её шею дыханием. — Но только достойные дэви, а не такие развратницы, как ты. — Нет! — упираясь ладонями ему в грудь, снова простонала Драупади, со стыдом чувствуя, как в лоне от его жаркой близости расцветает огненный цветок желания, заполоняя пламенем своим каждую частичку тела, лишая разума и воли к сопротивлению. — Да ты вся горишь… — скользя губами по её губам, усмехнулся Карна и, приподнявшись, одной рукой рванул с неё сари, а другой огладил обнажившиеся груди. — Не нужно было мне отказывать столь дерзко, императрица, тогда я, может, был бы нежнее. — С этими словами он сорвал с неё остатки одеяний и, снова навалившись, вгрызся в её рот: кусая, лаская, лишая дыхания. Почувствовав его руку между своих бёдер, Драупади хотела было сжать колени, закрыться, однако это было уже невозможно. И нет — это не она, выгибаясь, подавалась навстречу грубым движениям его тела, не она обхватывала его стан ногами, не она искала губами его губы, не она вонзала ногти в его плечи, отдаваясь, как никогда в жизни, позабыв про то, что он насильник и убийца, ничтожный шудра. Это не могла быть она! Это невозможно, невозможно, невозможно… С последним сильным толчком, пронзившим её, Драупади, достигшая вершин наслаждения, закричала и… проснулась. Отголоски сна всё ещё вспыхивали колючими искрами удовольствия по всему её телу и застилали туманом глаза, не желавшие отдавать рассвету пленительный образ неистового в своей страсти шудры. Проморгавшись, Драупади кинулась к окну, но нет, надежда её угасла, так и не родившись: ни одного воина Анги, даже самого захудалого, поблизости не было, не говоря уже о самом неотразимом. Пол-луны прошло с того дня, когда ненавистный шудра с грацией сильного зверя кошачьей породы скрылся в гуще деревьев, и теперь каждый день она напрасно ожидала от него хоть какой-то весточки (не зря же путеводной звездой называл!). Несколько раз для обсуждения условий мирного сосуществования приезжал Видура, однажды вместе с ним даже появился Великий Бхишма, а Карны так и не было. Драупади корила себя за то, что накричала на него; может, поведи она себя иначе, и он не отступил бы. Его угрожающий рык: «Рас-тер-заю…» до сих пор заставлял трепетно сжиматься её сердце, а тело пылать. Было сладко, страшно и мучительно. И пусть он пока приходил лишь в снах, она не переставала надеяться, что однажды вновь услышат то злое рычание и почувствует трепет его плоти. Прекрасный шудра желал её — это было неопровержимо, оставалось только дать ему понять, что и её бастионы не столь неприступны. Вот где были её глаза тогда на сваямваре?! И разве в происхождении дело, когда речь о любви? Когда есть на свете глаза, чёрные, словно кипящие смолой подземные озёра, и тело, изящное и сильное, способное мучить и дарить, прекрасное, беспощадное, обласканное солнцем… О Карна, Карна, где же ты?.. *** Переговоры затянулись. Основное разногласие возникло из-за требования пандавов наказать Духшасану; речь об отрывании рук, конечно, уже не велась, однако Дурьодхана хотел, чтобы тому всё с этих самых рук сошло совсем без последствий. Юдхиштхира, разумеется, да и все мужья Драупади, упирались. Сама же она, погружённая в муки Камадэва, о Духшасане и думать забыла и каждый новый визит Видуры ожидала лишь в надежде, что с ним приедет Карна. Но надежда так и оставалась надеждой. Вот и сегодня Видура прибыл только в сопровождении слуг. Сухо кивнув ему при встрече, Драупади вышла в сад, чтобы предаться тоске, и не заметила, как, задумавшись, миновала уже и сад, и радующие глаза всеми оттенками золотого и красного цветочные плантации, и даже часть джунглей. Очнулась только на берегу небольшого чистого озера, рядом с которым густо произрастали обвитые плющом сандаловые и миндальные деревья, а неподалёку красовался раскидистый баньян, из-за которого медленно вышел человек в чёрном, с закрытой шарфом нижней частью лица. «Разбойник!» — подумала Драупади и опрометью кинулась бежать, не разбирая дороги; она хотела закричать и позвать на помощь, но голос не слушался, да и ноги её предали. Зацепившись за торчащий из земли корень, Драупади упала и в ужасе оглянулась: человек в чёрном был уже рядом. — Что же вы так неосторожны, императрица? Забрели в такую глушь… Одна… — присаживаясь рядом на корточки, с усмешкой сказал он. — А знаете, что бывает с императрицами в таких местах? Особенно с жёнами пяти мужей, презирающими людей за происхождение и сравнивающими их с ракшасами и с кем-то там ещё? Этот голос и эти глаза… — Ты?! — с облегчением выдохнула Драупади. — Карна, ты?! — Нет, — снова усмехнулся человек в чёрном. — Я ракшас… — От волнения Драупади не успела ничего сказать в ответ и пропустила момент, когда оказалась уже на ногах, притиснутая к баньяну его сильным телом. Карна медленно стянул шарф с лица и почти нежно прорычал, прихватывая губами мочку её уха: — Рас-тер-заю… А дальше он стал похож на летнюю грозу с её молниями и сшибающим с ног ветром. О сила, о трепет, о боль и наслаждение! Казалось, его руки и губы были везде; Драупади не заметила, как оказалась без одежды. Не обращая внимания, что от резких движений кора дерева раздирает ей спину, она жадно обхватила Карну руками и ногами и сама приникла губами к его губам, моля о пощаде и наказании одновременно. О, щадить он не собирался. Драупади казалось, будто небесная ваджра разит, разрывает её тело сотни, тысячи раз. И ей хотелось соединиться ещё сильнее, ближе, неистовей — пусть родятся и умрут все вселенные, лишь бы он не оставил её! И он был рядом всем собою. Когда ливнем обрушилось блаженство, Драупади, выгнувшись дугой, закричала и… проснулась. «Да что ж такое-то… — простонала, беспомощно закрывая лицо руками. — Эдак я совсем разума лишусь». Она решительно вскочила: если этот негодяй не хочет явиться сам, она найдёт способ… ох, хотя бы увидеться с ним. В главный зал дворца, где на совет собрались мужья, Драупади пришла, преисполненная достоинства, и с порога заявила: — Муж Арджуна, я требую, чтобы для восстановления справедливости и защиты моей чести вы вызвали на поединок Ангараджа Карну! — Панчали, но ты же сама говорила, что Ангарадж перед тобой извинился, даже лично приезжал, — отозвался вместо не успевшего возмутиться Арджуны растерянный Юдхиштхира. — Мы раздумываем о наказании для Духшасаны. — Забудьте про Духшасану! — топнула ногой Драупади. — Я требую покарать Ангараджа Карну и желаю видеть поединок! — Ну как я могу отказать… Только помнится, кто-то советовал мне поберечься, ведь Ангарадж неотразим, то есть неуязвим. Или он вдруг перестал быть таким неуязвимым? — подходя к ней, ядовито сказал Арджуна и добавил тихонько, так, чтобы слышала только она: — А неотразимым остался? Истосковалась по нему, смотрю? — Вы, муж, главное, сразу ему в ноги не бросайтесь! — не меняясь в лице, вернула «стрелу» Драупади. — И Гандиву вместо поединка не подарите… — Развратница! — И богов с небес низвергнуть не пообещайте… *** Вызов от Арджуны в Хастинапуре восприняли по-разному. Все принцы кауравы во главе с Дурьодханой и царь Гандхара Шакуни очень вдохновились, ибо шансов против неуязвимого Ангараджа у Арджуны не было. — Дитя моё, скоро одним проклятым пандавом станет меньше, — радостно потирая ладони, сказал Шакуни Дурьодхане, когда Видура зачитал послание с вызовом. — Думаю, Ангарадж с восторгом отправит не-самого-лучшего-в-мире-лучника к папе Индре. А уж с остальными мы найдём способ поквитаться. Там только Бхима опасен, уж изведём его как-нибудь. Дурьодхана, милостиво покивав его речам, перевёл взгляд на Карну, однако по лицу того прочитать что-либо было невозможно. Спокойное лицо, совершенно бесстрастное. Дурьодхана осторожно дотронулся до его руки: — Друг, что думаешь? Карна пожал плечами: — Поединок, так поединок. Раз уж Арджуна созрел, будем собирать плоды… На самом же деле, Карне, в отличие от порыва первой встречи, убивать Арджуну, с его неконтролируемыми эмоциональными проявлениями, было… жалко. К тому же, тому и так досталось от судьбы: на такой развратнице женился! Тут посочувствовать надо, а не убивать, поэтому Карна решил обойтись малой кровью: обездвижить как-нибудь, сознания лишить, но чтоб красиво было и все восхитились, а потом милостиво подарить жизнь. Главное, чтобы не обиделся милый друг Дурьодхана, а для этого следовало придумать вескую причину. Жаль, времени было мало. Впрочем, вскоре случилось нечто, изменившее всю ситуацию в корне: раджмата Кунти, узнавшая о предстоящем поединке, сначала лишилась сознания, потом долго плакала, потом, опасаясь, что потеряет именно Арджуну, решила разбитое сердце своё и раскаяние положить к ногам отринутого первенца. Утром следующего дня, когда Карна возвращался с Сурья-намаскара, она подловила его в дворцовом саду и рассказала всё начистоту: и про мантру от мудреца Дурвасы, и про всё остальное. Поначалу Карна, поражённый до самых своих основ, подумал, будто Кунти всё это придумала ради спасения Арджуны или попросту сошла с ума, однако она настаивала на своём и даже призвала в свидетели господа Сурью. Чего Карна совсем не ожидал, так это того, что пресветлый бог явится и подтвердит её слова. Захотелось закрыть глаза и умереть. Повернувшись спиной и к матери, и к небесному отцу, Карна молча продолжил путь во дворец, рыдающая Кунти поплелась следом, а посмурневший Сурья исчез. Легкомысленно решив в своё время, будто для благополучия сына достаточно доспехов и серёг, он оставался в стороне от него, но теперь понял: одной неуязвимости недостаточно, нужна любовь и забота, а кипящие гневом и обидой глаза Карны и вовсе повергли его в прах. Едва сияющий след пресветлого бога растворился в воздухе, из-за пышных жасминовых кустов поблизости выкатились Дурьодхана и Шакуни. Они издалека заметили, как к Карне бросилась Кунти, и решили подслушать, чего же она ему наобещает. Итог превзошёл все ожидания. — Дитя моё, — дрожащим от волнения голосом, пролепетал Шакуни. — Выходит, Ангарадж девапутра и старший наследник династии. Не знаю, что и сказать… — Ничего не говорите, дядя, — утирая слёзы, всхлипнул Дурьодхана. — Эта негодяйка Кунти выбросила моего друга Карну в реку, сейчас пойду и удавлю её. — Не надо, не надо, дитя моё, — наглаживая его по плечу, утешающе забормотал Шакуни, — удавить её всегда успеем. Сейчас надо подумать, что будет с троном Хастинапура. — Да плевать на трон! — вспыхнул Дурьодхана. — Тем более, я уверен, мой друг… и брат… Карна не станет его у меня отнимать. Он же не проклятый пандав! Кунти родила его до замужества и… выбросила в реку! Негодяйка. Пойдёмте, дядя, я её удавлю и… выброшу в реку! — Не надо, дитя моё, не надо, — преграждая ему путь, снова забормотал Шакуни. — И я, пожалуй, соглашусь, не станет Ангарадж претендовать на трон Хастинапура, да и новоявленных братьев сумеет приструнить — они против нас и не рыпнутся. Главное, обезвредить проклятую панчалийку, она у них верховодит! — И как это сделать? — в последний раз шмыгнув носом, поинтересовался Дурьодхана. — Она же бешеная! — А мы женим на ней Ангараджа, — весьма довольный собой, сообщил Шакуни. — Раджмата же пожелала, чтобы она была супругой всех её детей. Думаю, Драупади не помешает его железная рука. — Дядя, да он никогда не согласится. Она его унизила, он её ненавидит! Или она не согласится… — здраво рассудил Дурьодхана, однако Шакуни в ответ лишь тонко усмехнулся: — Думаю, она уже согласна, дитя моё. Или я ничего не смыслю в жизни. А Ангараджа мы уговорим… *** И потянулись дни. Каждое утро Драупади подходила к окну в надежде увидеть того, на кого уже хотела хотя бы просто посмотреть, но ни один из въезжающих в дворцовые ворота всадников даже отдалённо не походил на Карну. Ни в одном не было той кошачьей грации и преисполненного силы изящества, выделявших сына возницы даже среди самых высокородных кшатриев. Теперь Драупади знала, что означает «проглядеть все глаза», да ещё и Арджуна не уставал изводить её, с мнимой заботой советуя при виде Карны постараться держать руки при себе, а не где-нибудь ещё. Это было невыносимо. Но невыносимее всего оказались сны: горячие, беспощадные, мучительные… Из-за них хотелось выть и не хотелось просыпаться, однако каждое утро Драупади открывала глаза, тщетно пытаясь сохранить ощущение прикосновений и объятий, срываясь на служанках из-за каждой мелочи, проклиная свой злой язык. Что за бхуты попутали её тогда на сваямваре, кто вложил в уста все те обидные слова, и, главное: как же она могла ему отказать? Наваждение, не иначе. А потом стало слишком поздно… для всего. А ведь он полюбил её с первого взгляда, звездой путеводной назвал. О боги, за что все эти несчастья?! Каждый вздох Драупади был наполнен страданием, она уже почти потеряла надежду, поэтому известие о прибытии из Хастинапура наследного принца Дурьодханы в сопровождении Шакуни и Карны застало её врасплох. — С ними приехала и раджмата Кунти, — подавая украшения и корону, сообщила служанка. — Наверное, чтобы благословить вашего мужа Арджуну перед поединком, императрица. — Перед поединком… — эхом повторила Драупади и, внезапно осознав, чего же наделала, сорвалась с места. Следовало немедленно дать всем понять: бой возможен только до первой крови. Смерть Арждуны в её планы не входила, а Ангарадж и так неотразим, то есть неуязвим. И неотразим тоже. Ворвавшись в главный зал, она увидела, что все мужья уже на месте, кроме Арджуны. Впрочем, он, с перекинутым через торс луком, появился сразу следом за ней. — Помни про руки, — ехидно сказал, проходя мимо. — И глаза погаси… развратница. — Смотри Гандиву не подари, — в тон ему огрызнулась Драупади, но ресницы всё-таки опустила. До своего трона она дошла с непревзойдённым величием, и Юдхиштхира, ободряюще поглядев на неё, дал знак впустить гостей. У Драупади бешено заколотилось сердце, и голова пошла кругом: вот же он — стоит справа от Дурьодханы. Так близко и так далеко. Прекрасный и недоступный. В её сторону — ни взгляда, зато с Арджуной глаз друг от друга не отводят! Их взаимная одержимость раздражала. Драупади вскочила и, чтобы Карна наконец посмотрел на неё, громко объявила: — Я требую битвы только до первой крови! И… — Подождите, императрица, — складывая ладони в приветствии, перебил её Шакуни. — Не нужно нам пока рассуждать о крови, ведь битвы может и не быть. — А что, сын возницы испугался сражаться с принцем?! — злорадно воскликнул Бхима. — Правильно, не место ему рядом с принцами, пусть возвращается в свою конюшню. — Подождите мгновение, принц… — Шакуни многообещающе ухмыльнулся. — Сейчас наследный принц Хастинапура Дурьодхана из искренней симпатии к своим братьям пандавам поведает, с кем доблестный сын Индры собирается сражаться, а там — решайте сами. — Да мы и так знаем, — снова подал голос Бхима. — С обезьяной, отрастившей львиную гриву! — Я его сейчас убью… — страдальчески произнёс Дурьодхана, обращая взгляд на побледневшего Карну. Им с Шакуни с таким трудом удалось уговорить его признать братьев и Кунти, а про женитьбу на Драупади — и слов нет! Даже полные непролитых слёз глаза помогли не с первого раза. Тот был непоколебим. Панчалийку он ненавидел и даже близко подходить отказывался, не то что ложе делить. Хорошо, всё-таки самого Дурьодхану он любил больше, чем ненавидел эту негодяйку, и в конце концов смилостивился — Даанавира, как есть Даанавира! А этот мерзавец Бхима теперь так и норовит всё испортить. Дурьодхана, злобно на него зыркнув, выступил вперёд. — Брат Юдхиштхира, императрица, братья пандавы! — сказал, горделиво вскинув голову. — Разрешите представить вам моего лучшего друга и брата: царя Анги Карну… — Да знаем мы его! — могучий Волчебрюх был неутомим. — Насмотрелись! Особенно после игры в кости… — Сына бхагавана Сурьи и раджматы Кунти. Первого наследника династии Куру и вашего старшего брата, — не обращая на него внимания, триумфально закончил Дурьодхана и обернулся к Арджуне. — Поздравляю, брат Арджуна, ты бросил вызов родному брату, а ещё кидался на него с ножом, проклинал и поклялся убить. Что было дальше, Драупади запомнила смутно: кажется, вошла раджмата Кунти и подтвердила слова Дурьодханы, после чего счастливый Арджуна попытался снова подарить Карне Гандиву, но тот, как и в прошлый раз, отказался. Тогда Арджуна заплакал, а Карна обнял его и принялся успокаивать, бормоча, мол «ничего страшного, я тоже поклялся тебя убить, поэтому мы квиты и можно всё начать сначала». Бхима, обещая сам себе вырвать дурной язык, рыдал в одиночестве; про него все забыли. Накула и Сахадева очень радовались, что не слишком к Карне придирались, да и братом он им по-настоящему не был — всё-таки они дети Мадри. Проходивший мимо Юдхиштхира услышал их перешёптывания и «успокоил» тем, что хоть Карна им напрямую и не брат, зато по небесной родне является дядей. Потом кто-то громко кричал. Вроде бы это были Арджуна и Юдхиштхира. Они кричали, а Кунти, роняя слёзы, оправдывалась. Следом все кинулись обниматься, даже Шакуни. Только в этот момент Драупади смогла окончательно осознать: Карна — сын Сурьи, старший брат её мужей. — Расступитесь! Позвольте и мне… и мне!.. — сбегая по ступенькам, крикнула она тем самым голосом, которым недавно обещала всем смерть, но, увидев глаза Карны, запнулась: там был всё тот же лёд, чёрная холодная пустыня, не тронутая даже лучом солнца. Сердце Драупади упало вниз и, кажется, остановилось… — Императрица, — переглянувшись с Дурьодханой, вдруг мягко сказал Карна, — я покорный сын своей матери и обязан выполнить её наказ. Если будет на то ваша воля, мы сочетаемся браком. Драупади забыла, как дышать. Это же не может, не может, не может быть правдой! Это всё сон, сон, сон! И видно, что-то такое отразилось в её чертах, из-за чего стоящий поблизости Арджуна язвительно посоветовал ей держать себя в руках, а руки при себе. Карна чуть улыбнулся… Свадебная церемония прошла словно в сладком мареве. Цветы, клятвы, разноцветные краски, гирлянды из бархатцев, напутствия и поздравления — для Драупади всё слилось в одно, растянувшееся во времени, мгновение счастья. Даже появление подарившего свои благословления господа Сурьи, на которого Карна упорно старался не смотреть, не слишком привлекло её внимание. Хотелось поскорее остаться наедине со своим шестым супругом и прикоснуться к нему уже наяву, а не во сне. Наверняка он очень любит её. Да нет сомнений! Не зря же написал тогда такое чудесное письмо. Не иначе, сам Камадэв благословил его разум на те восхитительные слова. Размышляя об этом, всю дорогу по пути в спальню Драупади улыбалась. «Вот ведь негодяйка, — возмущённо думал, глядя на неё Карна. — Если шудра, так «пошёл вон!», а если девапутра, так «милости просим!» Негодяйка и… развратница! Убить её мало». — Даже не думал, императрица, что вы решите стать женой того, кого называли ракшасом, — сквозь зубы процедил он, едва они остались одни. — Что ж, ракшас, так ракшас… Драупади ахнуть не успела, как Карна в мгновение ока справился с тем, что оказалось не под силу Духшасане: её сари разлетелось в клочки. Ощущая с обморочным головокружение его губы на своей шее, она молилась, только бы это всё не оказалось сном. Но нет! Даже в самом прекрасном сне не бывает так сладко и горячо, когда истомлённое ласками тело отзывается стоном на каждое прикосновение, когда внутри распускается пламенный цветок сладострастия, истекающий соком граничащего с болью блаженства. Гроза, буря, натиск, безумный танец Махадэва, несущий смерть всему живому, и новое рождение — уже не в огне, но в любви. Летний дождь и тающий сладостью на губах закат в апельсиновой роще, предрассветные сумерки и жаркий, истерзанный зноем полдень, его губы и руки, его тело в последнем сильном движении обрушившееся на неё, заклеймившее собой, присвоившее, его сорвавшееся с ритма сердце у самой её души. И слёзы, которые он сцеловывал с её щёк, успокаивая, убаюкивая, отпуская… — Где же ты был так долго? — Спи… — и поцелуй в висок, лёгкий, словно прикосновение крыльев бабочки. *** И снова потянулись дни, но на этот раз полные трепетного ожидания времени, когда вечерние сумерки опустятся на землю и наступит пора объятий. Под покровом ночи Карна неизменно был горячим, словно ветер пустыни, и таким же порывистым, заставляя Драупади ощущать себя огненной рекой в его руках, лишь одно печалило её: в свете дня глаза его оставались всё так же холодны, будто и не приезжал он, рискуя собой, вслед за своим прекрасным письмом, не называл своей путеводной звездой и не клялся припасть к ногам. Однажды, когда они, утомлённые ласками, лежали в объятьях друг друга, она, не в силах мучиться неизвестностью, спросила об этом напрямую. Карна ответил не сразу, а потом признался: — Прости, но то письмо было не тебе. Я бы сразу всё объяснил, если бы ты на меня тогда так не набросилась, да и Арджуна ещё… А в том, которое было для тебя, я просто извинился. — Ах, ты!.. Ах, ты!.. Ах, ты!.. — от потрясения только и могла повторять Драупади. — Ах, ты… — Ракшас, — подсказал Карна. — Н-нет! — Может, пишачи? — Н-нет! — Тогда обезьяна? — Нет! — Драупади бросилась на него, норовя расцарапать лицо. — Ах, ты… негодяй! — Ну зачем же так сурово?! — перехватывая её руки, засмеялся Карна и с интересом посмотрел в полыхающие обидой глаза. — Не понимаю, чем ты недовольна. Я видел, как ты смотрела на меня в сабхе. Ведь получила же теперь, что хотела, зачем гневаешься? — Кому, кому было то письмо? — не отвечая на вопрос, прорычала Драупади. — Кто эта гадина? — Ах, вот оно что… — понимающе улыбнулся Карна. — Благочестивая жена теперь уже шести мужей изволит ревновать? Так вы, императрица, позабыли: я, вообще-то, и до вас был женат. На Вришали. — Так ты писал своей шудрани? — изумилась Драупади. — Той, которая от тебя отреклась? Карна отпустил её руки и, вскочив с ложа, отошёл к окну. — Хорошо, что вы напомнили про варну моей первой жены, императрица. — Его голос дрогнул разбитым стеклом. — Помнится, именно происхождение послужило поводом вашего мне отказа. Я этого не забыл. — Он резко обернулся. — А касательно отречения, так у нас это, считай, семейная забава, называется: «Отрекись от Карны». Начало положила мама Кунти, господь Сурья тоже не стремился меня признавать, ну и достопочтенный Адиратха рьяно продолжил традицию. Только наследный принц Дурьодхана никогда меня не отвергал. — Карна, я… — начала было Драупади, но он остановил её жестом: — Не нужно ничего говорить. Завтра я возвращаюсь в Хастинапур. Тебе надлежит остаться в Индрапрастхе… Свой долг перед раджматой я выполнил. — Карна, я… — Нет!.. Двери за ним с грохотом захлопнулись. Если Карна думал, что его послушают, то быстро понял свою ошибку. Не успел он утром, попрощавшись с братьями, сесть на коня, как подъехала крытая повозка, из которой выглянула не выспавшаяся Драупади и объявила: — Мужья мои, вы остаётесь здесь, а я с Ангараджем отправляюсь в Хастинапур, а потом в Чампу. — Но, Панчали, старший брат велел, чтобы ты оставалась с нами, — заныл Бхима. — А его слово — закон. — Ты что-то сказал, муж мой? — убийственно воззрившись на него, отозвалась Драупади. — Я ничего не слышу. С тех пор, как вы меня проиграли в кости, мне слух отказывает. — Ой, не останавливай её, Бхима, — простонал Арджуна. — Не успел брат Карна уехать, а она уже истосковалась. — А ты ещё Гандиву ему не подарил? — Глядите-ка, слышит!.. Карна, покачав головой, молча дёрнул поводья. Если хочет, пусть едет, однако полюбить ту, которая презирает людей за происхождение, он не позволит себе никогда. Да и в её любовь он не верил. Воспылать к сыну бога легко, но нельзя отвергать и принимать одного и того же человека с разницей лишь в варне, это уже не любовь. Полагая, будто женой движет исключительно уязвлённое самолюбие, он всю дорогу не удостаивал её даже взглядом, а она смотрела… смотрела, чуть отодвинув занавеси, на его стройную фигуру и гордый профиль, позолоченные лучами солнца господа Сурьи. «Гибель моя, о гибель моя…» По прибытии в Хастинапур Карна, чтобы не терзать Драупади дурными воспоминаниями, устроил её у Видуры, а сам сразу отправился во дворец. Подождав, пока он отъедет подальше, она устремила стопы свои в дом благочестивого Адиратхи, дабы попросить благословления (заслужив таким образом милость Карны) и… нагнать страху… как можно больше нагнать страху — чтобы эта «путеводная звезда» Вришали сияла от их общего супруга как можно дальше, если не желает совсем погаснуть. Да и с их «милой» семейной традицией пора было заканчивать. Её появление произвело эффект взорвавшейся ваджры. Приёмные отец и мать Карны не знали, куда драгоценную гостью усадить, чем одарить, а Вришали, осторожно выглядывавшая из-за двери, взирала так, будто увидела свою смерть. Драупади сказала все приличествующие случаю слова, склонилась, принимая благословление, отведала сладостей, а потом приступила к тому, зачем приехала. — Благочестивый Адиратха, — почтительно обратилась она к свёкру, — вы слывёте самым ярым поборником дхармы среди сут, так как же могли позволить себе совершить такую адхарму? — Адиратха не понял, о чём речь, но заранее испугался. Себя он считал почти святым! Полюбовавшись на его вытянувшееся лицо, Драупади пояснила: — Как же вы могли присвоить себе дитя, явно принадлежащее к высшей варне, и растить сутой? Ведь на Карне с рождения были панцирь и серьги, обличающие его происхождение. Почему не отнесли ребёнка к брахманам, чтобы узнать, чей он? Зачем сказали, будто ваш? И как, позвольте спросить, вы столько лет несли на себе тяжесть этого греха и ни разу не покаялись? — А? — Глядя в исполненные недоумения глаза царственной невестки, Адиратха внезапно осознал, что второго такого грешника, как он сам, не существует. А Драупади, осуждающе покачав головой, продолжила: — Из-за вас Карна был вынужден идти не предназначенным ему путём. Из-за вас я отказала ему на сваямваре и стала женой пяти мужей, подвергнувшись всеобщему порицанию… — Она выдержала долгую паузу, во время которой Радха залилась слезами, и припечатала: — Да есть ли кто грешнее вас, благочестивый Адиратха? Мой муж Карна воистину Даанавира, раз до сих пор добр к вам и ещё не проклял. Адиратха, не зная, что ответить, схватился за сердце, и тут на него набросилась Радха: — Правильно говорит дочка! Мой сын был рождён сидеть на троне, а ты… ты… — Не нужно слов, мама, — молитвенно сложив ладони, прервала её Драупади. — Сделанного не воротишь. Сейчас главное, чтобы Карна вас простил, а то ведь даже господь Сурья от него пока этой милости не дождался. С удовлетворением отметив, что Радха и Адиратха уже вместе заливаются слезами, она решила взяться за Вришали, однако, когда та вышла из-за двери, все слова замерли у Драупади на языке: «путеводная звезда» была в положении, и уже явно на поздних сроках. Обречённо посмотрев на её фигуру, Драупади вздохнула: — Береги себя, сестра. И запомни, ты Карну не хотела видеть даже царём, куда тебе до сына бога. Надеюсь, ты меня поняла. И пусть дитя родится в благости… Вришали, от счастья, что вместо какого-нибудь проклятья, получила почти благословление, тоже зарыдала, и Драупади с чувством выполненного долга отправилась в дом Видуры. Однако едва она переступила порог, то поняла, какому риску себя подвергла: Карна, несмотря ни на что, приёмных родителей и Вришали любит и, когда узнает о случившемся, точно разозлится. Не дожидаясь его возвращения из дворца, Драупади поторопилась отбыть в Ангу — пусть муж в погоне за ней немного остынет; время ещё есть… *** Когда Карна, щедро осыпанный милостями Дхритараштры и Гандхари, покинул дворец, Шакуни, весьма довольный собой, сказал Дурьодхане: — Видишь, дитя моё, как мы правильно сделали, что уехали из Индрапрастхи сразу после свадебной церемонии. Мы — не раздражали своим присутствием Драупади, раджмата Кунти — Карну. И вот результат: проклятая панчалийка увязалась за ним в Ангу, и пятеро пандавов остались без предводительницы. К тому же, думаю, к ним она не вернётся никогда, и мы можем вздохнуть спокойно. — Откуда такая уверенность, дядя? — всё ещё не веря своей удаче, спросил Дурьодхана. — Всё-таки на сваямваре она его отвергла. — Дитя моё! Ты не видел, как она смотрела на него тогда в сабхе. За такой жгучей ненавистью может скрываться только страсть, которую нет возможности утолить. А уж как она на него кричала… — Ну так Арджуна на Карну тоже кричал. — Про Арджуну не будем, — отмахнулся Шакуни. — Он слишком чувствительный, я бы даже сказал, пылкий. Одним словом, стихия. Дурьодхана засмеялся: — Ну на то он и сын господа Индры, дядя: громы, молнии, дождь, то есть, слёзы… Бедный Карна, повезло ему, не всем так везёт. Быть ему рано или поздно с Гандивой!.. Пока они так, беззлобно, подшучивали над Арджуной, случилось то, чего опасалась Драупади: Карна до того, как заехать за ней, решил навестить приёмных родителей, после чего приговор ей был подписан. В Чампу он прибыл позднее лишь на несколько часов. Увидев из окна спальни во дворе его стройную фигуру, окутанную вечерними сумерками, Драупади в страхе забилась под одеяло и притворилась спящей. — Моя жена здесь? — раздалось через некоторое время его рычание из коридора. — Да, господин, императрица недавно приехала и изволит почивать, — испуганно ответила служанка. — Должно быть, она уже крепко спит. — Спит? Сейчас посмотрим… Драупади, услышав приближающиеся шаги, вся сжалась. Сердце в её груди предательски ухало: «Убьёт — не убьёт, убьёт — не убьёт, убьёт — не убьёт». Карна осторожно потянул с неё одеяло. «Кажется, не убьёт». Не успела Драупади обрадоваться, как ощутила на своём горле его руку. — А теперь скажи, что мне помешает попросту удавить тебя? — Голос Карны был полон с трудом сдерживаемой ярости. — Моя семья — это святое, и я никому не позволю их изводить. Даже не смей больше появляться у них без меня. — Его пальцы чувствительно сдавили ей шею, Драупади, приготовившись к самому худшему, от страха закрыла глаза и в следующее мгновение почувствовала его губы на своих губах. «Теперь точно не убьёт…» — с облегчением подумала она, отвечая на поцелуй и раскрываясь навстречу. Сегодня Карна особенно долго не отпускал её и, утолив первую страсть, раз за разом терпеливо приводил к блаженству, вознося на небеса богини Рати и обрушивая в пропасть, где новорождённая, омытая слезами освобождения, душа вновь стремится ввысь — к вечнозелёным садам любви, наполненным пением соловьёв и запахами весенних роз (ещё бутонов, готовых принять первые лучи солнца, и ярких карминовых соцветий, благоуханных чаш, наполненных нектаром). «О, если бы эта ночь была вечной, если бы всегда лежать истомлённой в его объятьях, если бы…» Драупади осторожно приподнялась и посмотрела Карне в лицо. В темноте было почти ничего не видно, и она скорее почувствовала, чем увидела, что он улыбается. — Карна, я не хотела ничего плохого, просто нельзя других учить дхарме, когда сам её нарушаешь, и… — Спи… А наутро приехал Арджуна. Драупади, уже успевшая одеться, вышла навстречу и поинтересовалась, с подозрением поглядывая на его довольное лицо: — Муж, позвольте узнать, что вы здесь позабыли? — Да мы с братом Карной договорились поохотиться, — просияв, ответил тот. — Сейчас позавтракаем и отправимся в леса. На несколько дней, а то и недель. — Я тебя сейчас убью! — Драупади сжала кулаки так, что на ладонях отпечатались полукружия ногтей, и топнула ногой. — От тебя вообще спасение будет когда-нибудь? — Не будет! А ты, я смотрю, заранее истосковалась? — А ты, я подозреваю, опять Гандиву дарить собрался? Драупади повернулась, чтобы уйти, однако Арджуна остановил её, схватив за руку, и, помявшись, сказал: — Панчали, мы вот с братьями как-то поняли, что обратно в Индрапрастху ты не вернёшься. Бхима, конечно, расстроен, но мы тебя понимаем. Сами виноваты. Ты бы разрешила им взять ещё жён. Мне — не надо. Я и так уже все клятвы нарушил, а теперь и вовсе намерен как можно больше времени проводить со старшим братом, так что лишние жёны ни к чему. Драупади опасно прищурила глаза: — Это ты с Юдхиштхирой время проводить собрался? — Нет, — бесстрашно улыбнулся Арджуна. — С Бхимой? — Нет… — Ясно! — Драупади надменно вздёрнула подбородок. — Муж мой, погода хорошая, дорогу на Индрапрастху дожди не размыли, мои благословления с вами… — Она хотела ещё пожелать попутного ветра, однако хохочущий Арджуна, осторожно обойдя её по дуге, успел проскочить в двери дворца, и стало очевидно, что спасения от него не предвидится. Совсем! *** После четверти луны, проведённой в лесах, самые-лучшие-в-мире-лучники взаимно признали друг друга самыми-лучшими-в-мире-лучниками и обменялись луками. Арджуна, прижимая к себе Виджаю, конечно, расплакался, и Карне пришлось его успокаивать. В Чампу они вернулись довольные и умиротворённые и, наскоро перекусив, отправились спать. Драупади Карна застал сидящей за столом в спальне, она что-то писала. Осторожно подойдя, он заглянул поверх её головы. «Муж Юдхиштхира, мужья Бхима, Накула и Сахадева! Пусть наши с вами брачные клятвы я отменить не могу, однако по известной причине ни с одним из вас больше не буду. От обещания не иметь новых жён я вас освобождаю. Муж Юдхиштхира, ищите себе другую императрицу…» — уже написала Драупади и теперь аккуратно выводила подпись: «С пожеланиями благости, Ангарани». — Ангарани, значит? — взяв письмо, фыркнул Карна. — Это ты их так за то, что проиграли тебя в кости? Драупади с вызовом на него посмотрела: — Нет, это из-за того, что кое-кто неотразим, то есть неуязвим. И неотразим тоже… Карна засмеялся, а потом похвастался: — Знаешь, Ангарани, а мне Гандиву подарили! — Даже не представляю, кто бы это мог сделать, — тоже засмеялась Драупади, а потом, посерьёзнев, шепнула: — Ты прости меня за сваямвару. На самом деле мне до варн дела нет. Просто… меня бхут попутал! Карна вместо ответа подхватил её на руки, и в последующие часы ни о бхутах, ни о ком другом они не вспоминали… Выставить Арджуну из Чампы Драупади удалось только после того, как из Индрапрастхи пришло письмо о благополучном разрешением Субхадры от беременности, и тот на радостях уехал. А вскоре и из Хастинапура прибыл гонец с вестью, что и Вришали подарила Карне счастье отцовства. По всей Анге устроили по этому случаю пышные празднества. На радостях Карна наконец простил Кунти и даже господа Сурью после долгого перерыва поприветствовал первым намаскаром. Царь Дхритараштра и царица Гандхари в сопровождении раджматы Кунти, наследного принца Дурьодханы и царя Гандхара Шакуни, а также всех принцев династии Куру лично прибыли в дом Адиратхи, чтобы подарить новорожденному свои благословления, поскольку Вришали наотрез отказалась появляться во дворце. Улучив момент, пока все любовались, как Карна развлекает сына, раз за разом красиво обрастая панцирем, Шакуни подобрался со спины к Драупади, испепеляющей взглядами смущённую молодую мать, и почтительно к ней обратился: — Позвольте вас поздравить с радостью, Ангарани. Надеюсь, наследников будет много, тем более все незамужние принцессы в округе с трепетом ожидают сиятельного Ангараджа на своих сваямварах. — Ч-то? — Промелькнувшая ярость в глазах Драупади была сродни грозовой полуночи. — Какие ещё принцессы? — Да все подряд, ведь Ангарадж весьма хорош собой, к тому же девапутра, — беззаботно пояснил Шакуни и, оставив Драупади сгорать от ревности, вернулся к Дурьодхане. — Дядя, что вы сказали проклятой панчалийке? — растревожено спросил тот. — Она же сейчас задымится. Шакуни в ответ хитро улыбнулся: — Всё в порядке, дитя моё. Просто я заложил основу на будущее, чтобы Драупади думала только о том, как не потерять внимание своего драгоценного супруга, а не лелеяла замыслы против нас. Мстительность у неё в крови, пусть же направит её в необходимое нам русло… И Шакуни оказался прав: Драупади, сгорая от любви и ревности, о противостоянии с кауравами не задумалась ни разу. И пусть Карна ни единого повода для подозрений не дал, ей в каждом углу мерещились развратные принцессы, мечтающие забрать его у неё. Карна только посмеивался и утешал её жаркими объятьями. Они наслаждались любовью, а вся династия Куру миром и благополучием. Особенно радовался Вьяса, ведь без его вмешательства история пошла бы совсем по другому пути. Правда, радовался он не долго, поскольку лучший из ядавов Васудева Кришна, уставший от времяпрепровождения среди своих прелестных жён, в один из погожих дней всё-таки решил посмотреть, чего же вокруг происходит. Результат его впечатлил: Курукшетра теперь останется просто полем и прощай на неопределённое время Кали-юга, а ведь его стараниями была заложена такая прекрасная основа. Вьясе не поздоровилось. Хотя до чего-то серьёзного дело не дошло — Кришна посчитал, что тот и так наказан: теперь вместо эпичной братоубийственной трагедии, воспевающей доблесть и победивших, и проигравших, которую с ужасом читали бы потомки и через тысячи лет, великому мудрецу суждено было написать любовные сутры о суровом Ангарадже и прекрасной Ангарани, которые так друг друга ненавидели, что даже полюбили, о том, что предназначение рождённой из огня вовсе не в пожарах и разрушениях, а в том, чтобы растворяться своим пламенем в грозном сиянии лучей сына Солнца, в его чуть строгой нежности и неистовой страсти, ибо нет ничего в мире превыше любви, превыше законов её воплощения и благодати. И пусть каждый раз будет новый рассвет, отливающий перламутром, пусть на землю опускаются сумерки, окутывая её туманом покоя и безмятежности, пусть ночи будут горячи и блаженны, пусть вечно царствует любовь, единственная законная владычица всех вселенных, смысл бытия и безвременья, пусть вечно цветут её сады, полные соловьиных трелей... *** — Карна, твои глаза больше не холодны… — Спи, любовь моя, спи… КОНЕЦ