Игра в честность

Вместо ожидаемой атмосферы торжества воздух в штабе густеет, пропитываясь тяжестью осознания: дело не закрыто. Следователи тихо переговариваются между собой, прорабатывая версии смерти Хигути. L не присоединяется к разговору: ему нужно время, чтобы сжиться со своей теорией. Но каждая мысль прерывается шорохом страниц — Мацуда вслух зачитывает правила Тетради. Его голос звенит наигранной бодростью, словно так он пытается заглушить горечь невысказанных подозрений. — Если записать имя человека в Тетрадь, он умрет от сердечного приступа через сорок секунд… L прикусывает палец, пытаясь вычислить временной отрезок между моментом, когда Тетрадь коснулась рук Лайта, и предсмертным хрипом Хигути. Минута? Полторы? Достаточно. Мог ли это быть Лайт?.. Нет, это неверный вопрос. Мог ли это быть кто-то другой? Глаза обращаются к кофейным пятнам на столе. Где-то сзади Мацуда продолжает озвучивать правила Тетради, но его голос тонет в воспоминаниях: стальной обруч на запястье, прерывистое дыхание за спиной. Лайт был рядом. Под наблюдением. Скованный цепью. Он передал Тетрадь — и L уверен, они не найдут в нем имени Хигути Кеске. Но тот душераздирающий крик… Тот вопль запредельного ужаса и боли, который не сыграешь, до сих пор звенит в ушах, эхом отзываясь в висках. Это не был просто испуг. — Ого! Вы послушайте! — Мацуда почти подпрыгивает от возбуждения. — Если владелец не напишет ни одного имена в течении тринадцати дней — он умрет! — Он поднимает сияющие восторгом, наивные глаза. — Смотри, Рюдзаки! Это же алиби! Полицейский подходит ближе и бесцеремонно тычет Тетрадью в лицо сыщика. L с нарастающим раздражением пробегает по строчкам. Фальшивка. Грубая, наглая, рассчитанная именно на таких, как Мацуда. Он медленно поднимает взгляд. Лайт стоит, прислонившись к столу, на лице — маска ледяного спокойствие. Руки сложены на груди в позе уверенного победителя. Только в уголке его губ пульсирует микроскопическая судорога, будто под кожей копошится паразит. Ждал, пока они найдут эту строчку, — понимает L, чувствуя, как по цепи течет жалящий жар. Он забирает Тетрадь из рук Мацуды и проводит пальцем по чернилам правила тринадцати дней. На подушечке остается молочно-белый след — почти как мел, переливающийся в офисном свете темным перламутром. Он трет снова, сильнее, ногтем. Надпись не смазывается, не царапается. Чернила будто вросли в саму ткань реальности, недоступные для человеческого вмешательства. — Рэм, — тихо зовет он, стряхивая странный осадок с пальцев. — В человеческом мире ведь есть еще тетради? — Кто знает… — хриплый голос божества напоминает скрип ржавых шестеренок. — Может есть, может нет. Я слежу только за этой. — А если бы была еще одна тетрадь, — L медленно формулирует вопрос, прожигая взглядом страницы, — ее правила были бы идентичны? Без единого отличия? — Да. Все тетради подчиняются одним правилам. Но это ложь. Здесь, в этой тетради, рукой божества написана ложь, отлично складывающаяся в оправдание Киры. Значит ли это, что даже Боги — настоящие Боги, — благоволят ему? — Лайт и Миса были в заключении пятьдесят дней! Пятьдесят! Это куда больше тринадцати! — Мацуда уже хлопает подростка по плечу, сияя улыбкой. — Значит, их можно освободить от всех подозрений! Лайт слегка наклоняет голову, и тень от челки разрезает его лицо пополам: теплая улыбка и холодный, пустой взгляд. L прикусывает палец до крови, ощущая, как ее металлический привкус смешивается со вкусом поражения. Даже если он покажет признание сейчас… что решит команда? Косвенные доказательства в устах запутавшегося мальчишки против непоколебимого голоса Бога Смерти, подтверждающего «священные» правила? Они выберут удобную сказку. Они захотят в нее поверить. Единственный выход — опровергнуть правило на практике. И Кира не может этого не понимать. Но на лице Лайта нет ни тени волнения, ни искры того смятения, что терзало его еще пару часов назад. Он не может ожидать, что L так запросто поверит в эту фальшь — только не после признания. Так в чем дело? Он уже знает, как остановить рассылку с признанием и сфальсифицировать проверку? Или уверен, что L не сможет его предать? Или же… Догадка пронзает сознание. Эти правила — не защита от него, L. Это мина замедленного действия, заложенная в фундамент будущего расследования, для тех, кто останется после. Для мира, который должен поверить в «невиновность» своего нового Бога. Для мира, где смерть L уже предрешена. Сыщик делает глоток остывшего напитка, и по языку растекается кофейная горечь прозрения. Те жалкие секунды, прошедшие между контактом с тетрадью и смертью подражателя, понадобились Кире не для того, чтобы отмерить на весах правосудия жизнь Хигути. А для того, чтобы взвесить его, L. Он машинально тянется к упаковке сахара, вытряхивает один кубик и опускает его в чашку. Белые грани медленно пропитываются черной жидкостью, растворяясь, исчезая без следа — как их договор, как его надежды, как сам Лайт. Он разжимает пальцы. Сахар перестает существовать. — Точно! — поддакивает кто-то из следователей с облегчением. — У нас больше нет оснований, чтобы держать их как подозреваемых! L сильнее прижимается к коленям, отягощенный грузом собственных ошибок. Если бы он тогда, в ту ночь после признания не дрогнул… Если бы арестовал его сразу… Кира не смог бы вернуться. А Лайт был бы оправдан этой фальшивкой. Его милосердие, его глупая, непростительная надежда спасти Лайта, стали тем трамплином, с которого Кира совершил этот прыжок к свободе. Отправной точкой гибели Лайта и рождения неудержимого бога. На него падает тень. Лайт делает шаг вперед, заслоняя свет. Движение плавное, преисполненное хищной грации. Янтарные глаза смотрят сверху вниз из-под полуприкрытых век. — Да, но дело ведь не закончено, верно, Рюдзаки? — его рука поднимается вверх, пальцы почти касаются плеча сыщика в жесте, от которого по спине L пробегает ледяная волна, но в последний миг Лайт меняет движение, изящно поправляя челку. Цепь звякает — короткий, издевательски чистый звук. L вздрагивает, будто наручник скользнул по оголенному нерву. — Судя по всему, в мире остались еще Тетради. И мы обязаны их найти. Сыщик не отвечает. Его пальцы скользят по наручнику на своей руке — чуть согретому от тепла кожи. — Я сниму цепи, но хочу продолжить расследование вместе с вами, — Лайт сжимает пальцы в кулак, демонстрируя театральную решимость. L невольно повторяет жест, впиваясь ногтями в ладонь. Следователи за спиной одобрительно ропщут, не замечая игры. Кира уже знает, где вторая Тетрадь. Так для чего ему оставаться? Чтобы насладиться победой? Понаблюдать, как L пытается выбраться из клетки, которую Кира построил из его же надежды? Поискать способы отменить отправку признания? Но какой у него выбор? Выпустить Киру на свободу и ждать, пока не обрушится «божественная кара» — другими словами, пока тот не решит избавиться от него? Позволить ему залечь на дно и выстроить еще более безупречный план? Мысль о наследниках — Мелло, Ниа — вспыхивает слабым утешительным огоньком, но тут же гаснет. Они еще неокрепшие ростки. К тому времени, как они сумеют взяться это дело, Кира уже будет их ждать. И L сам поспособствовал этому, упомянув о распространении признания за пределы следственной группы. Теперь Кира будет готовиться. Искать. Он перероет прошлое L вдоль и поперек, выискивая зацепки. — Понимаю, — слово вырываются, прежде чем он осознает. L резко встает, и стул с жалким скрежетом откатывается назад. Да, он понимает. Понимает безвыходность. Понимает новые, написанные кровью, правила игры, где он — пешка, которую только что отодвинули с пути короля, чтобы сбросить с доски чуть позже. Он сокращает расстояние до Лайта, заставляя того слегка откинуть голову, чтобы встретить его взгляд. Янтарные глаза — все те же, но совершенно иные. Ледяные, бездонные. В них больше нет отражения надежды, лишь расчетливая сталь. Внезапно он вспоминает тот день, когда этот металлический блеск пропал — растворился в медовой радужке. Помнит то чувство, будто клочок души оторвали пинцетом. Теперь же ему кажется, что все, что осталось под ребрами — это тот кровоточащий комок, вернувшийся на место. L срывает с шеи ключ и сжимает мертвой хваткой запястье Лайта выше наручника. Мускулы под кожей подростка на секунду каменеют, но затем обмякают с показным безразличием. — Я думал, у тебя нет ключа от моего наручника. Врал с первого дня, Рюдзаки? — шелестит над ухом насмешливый шепот, и пальцы L сжимаются крепче. Он поднимает голову и так же тихо, чтобы не услышали следователи, отвечает: — А когда ты был честен в последний раз, Лайт? Скажи. Повтори. Ресницы подростка едва заметно вздрагивают, но затем губы, которые произносили те слова на крыше под грохот лопастей вертолета, растягиваются в жестокой усмешке. L опускает глаза, чувствуя, как грудную клетку выворачивает наизнанку. Замок щелкает громче выстрела, и цепь рушится на пол стальным водопадом, грохоча, как похоронный колокол. На собственном запястье вдруг ощущается непривычная тяжесть — словно их связь обратилась грузом для него одного. Он отворачивается и последний раз проводит пальцем по металлу перед тем, как расстегнуть наручник. Цепь сворачивается под ногами клубком, как змеиная кожа, сброшенная за ненадобностью. — В любом случае, — продолжает сыщик, возвращаясь на свое место и притягивая к себе оставленный Ватари кусочек торта. — С Аманэ нам придется попрощаться. Мы больше не имеем права удерживать ее здесь, а к расследованию она не имеет никакого отношения. — Что ж, — легко, почти небрежно вздыхает Лайт, изящным жестом поправляя воротник рубашки — движение слишком отточенное, лишенное прежней естественности. — Придется нам видеться с ней в других местах. L поворачивается, ложка с кремом застывает в сантиметре от губ. Лайт даже не пытается изображать невиновность — он демонстративно, с вызовом, выставляет свою новую сущность напоказ. Настолько уверен в своей неуязвимости, что откровенно провоцирует? Надеюсь, Кира не догадается уничтожить всех в этом здании. По спине вдруг пробегает холодная дрожь. L утыкается невидящим взглядом в кусок торта перед собой. Может ли его показное спокойствие говорить о том, что он уже готов это сделать? Даже без тетради? Так что это — послание? Не дергайся — и остальные не погибнут просто так? Сыщик сжимает челюсти до боли. Чем ты на самом деле стал, Лайт? — Собираешься продолжать с ней отношения? — голос звучит ровнее, чем L ожидал. Он отодвигает блюдце с десертом в сторону — мысль о еде вызывает тошноту. — Мне казалось, ты в этом не заинтересован. Он смотрит на Лайта, пытаясь прочесть эту новую, безупречную маску, и ловит ответный взгляд. На миг L кажется, что в янтарных глазах мелькнуло что-то знакомое: трещина в броне, тень того, кто навсегда остался на взлетной площадке под порывами ветра. — Миса рисковала ради меня жизнью и признавалась мне в чувствах несчетное количество раз, — Лайт отводит глаза, и пальцы на скрещенных руках сминают ткань рубашки до побелевших костяшек. — Кажется… я действительно полюбил ее. Слово «полюбил» слетает с губ подростка с той же небрежностью, с которой скидывают неудачные карты в колоду. В горле сыщика встает шершавый ком — острый, как осколок разбитого вдребезги признания на крыше. Чем оно было? Прощанием? Последней вспышкой искренности? Или еще одной просчитанной манипуляцией, с которой он сковал L новой цепью? Он вдруг ощущает фантомный холод металла на своем запястье, где только что звенели наручники. — Разве… — начинает L, но в горле предательски першит. Он делает глоток холодного кофе и поворачивается к Кире. — Разве ты способен на подобные чувства? На скулах подростка проступают желваки, а глаза полностью прячутся за челкой. — Разумеется. Но иногда… — голос Лайта на долю секунды прерывается, и его пальцы сжимают красный след на запястье. — …их приходится отодвинуть на второй план. Подросток поднимает подбородок, и в карих глазах плещется та же непробиваемая, ледяная решительность, что и в день исповеди. L кажется, что опора уходит из-под ног — на тот самый второй план. В бездну, куда уже сброшены обломки их договора, звон цепей, эхо признания. Куда Кира готовится захоронить тысячи сердец. — Ну, как бы то ни было, — неуверенно вклинивается Мацуда, пытаясь затушить непонятное ему напряжение. — Миса-Миса уж точно будет счастлива узнать о твоих чувствах! Вот обрадуется! Но L уже знает цену этих «чувств»: Миса видела его лицо в университете. Она, вероятно, уже знает его имя. — Рэм, на кассете, которую второй Кира отправлял на телевиденье, была реплика: «Я знаю, что у вас пока нет таких глаз», — глухим голосом произносит он, обращаясь к костлявой фигуре. — Имелись в виду глаза, которыми можно увидеть имя любого человека? Рэм застывает в нерешительности, но Лайт вскидывает голову и отвечает вместо нее: — Я тоже так подумал. Судя по тому, что Кира смог убить человека, которого видел в первый раз, та сделка, которую он заключил, дала ему возможность видеть имена. — Я не должна говорить этого никому, кроме владельца тетради, но раз уж вы догадались, — хищные глаза прищуриваются. — Отрицать не буду. Это правда. Владелец… L пролистывает правила тетради, и практически в каждом пункте есть упоминание владельца. Хигути был владельцем — он смог заключить эту сделку. Теперь, определенно, владельцем стал Лайт. Но почему? Потому что он просто коснулся тетради? Нет, здесь что-то другое. Он не выпускал тетрадь из рук до самой смерти подражателя. — Как стать владельцем тетради, Рэм? Следователи недоверчиво ахают, но L продолжает сверлить взглядом чудовище. Он замечает, как желтые глаза на краткий миг скользят к Лайту, словно ища подсказки. Но тот лишь хмурит брови и едва заметно качает головой. L прикусывает палец. Но в чем дело? Если владельцем можно стать, записав имя в тетрадь, то они непременно обнаружат его на страницах. Кира не стал бы так рисковать. Но может… — Если мои выводы верны, — продолжает L, переводя взгляд с божества на подростка. — Владельцем становится тот, кто первым коснется тетради после смерти предыдущего. Веки Лайта распахиваются, словно он что-то осознал. Он медленно поворачивается к детективу, и на его губах вырисовывается снисходительная усмешка. — Опять ты за свое, Рюдзаки? Снова хочешь меня обвинить? Думаешь, теперь я стал владельцем этой… ужасной вещи? — Нет, — L пожимает плечами и внимательно смотрит на подростка. — Думаю мы оба стали владельцами этой тетради. Мы ведь коснулись ее… вместе. — Чтобы стать владельцем, — неторопливо отвечает Рэм, подбирая слова. — Нужно записать в тетрадь хотя бы одно имя. — Хватит этих разговоров! — врывается в диалог Соитиро, сверкая глазами из-под очков. — Никто тут не собирается становиться владельцем! Но L опускает глаза и видит руку Лайта, сжимающую запястье. И свою собственную, бессознательно стиснувшую в кулак воздух там, где должен был быть холод металла.

***

Спустя час следователи разбредаются по домам. L почти надеется, что Лайт останется. Чтобы плевать ему в душу, солгать снова, глядя в глаза, станцевать на его костях — не важно. Просто чтобы увидеть в этих янтарных глазах хоть что-то знакомое, хоть намек на того, кого он потерял сегодня. Но Лайт небрежно потягивается, специально отводя руки в стороны — широкий, свободный жест, подчеркивающий отсутствие цепей, отсутствие обязательств, отсутствие их. — Я тоже, пожалуй, пойду, — натянуто улыбается Лайт. Даже его голос звучит иначе — холодно, отточено, будто каждое слово выверено на весах предательства. — Ты говорил, что сможешь выделить мне отдельную комнату? — Ватари проводит тебя, — бросает L в пустоту перед собой, не в силах повернуться. Взгляд прикован к цепям на полу. Как только шаги Лайта и Ватари стихают за дверью, тишина обрушивается с новой силой. L механическим движением включает на главном экране запись из комнаты Лайта. Он апатично наблюдает, как подросток спокойно заходит внутрь, исчезает в ванной, укладывается под одеяло. Ужасающе обыденно. Убийственно размеренно. Словно за весь этот день, перевернувший мир L, ничего не случилось. Словно не он разорвал сегодня последние нити между ними и растоптал их общие надежды в пыль. Он опускает голову к тетради. Черная обложка зияет на белой поверхности стола, как провал в бездну. Пальцы сами собой перелистывают страницы — но и здесь ничего. Один и тот же убористый почерк Хигути. Ни намека, ни следа. Лайт чист. Он не оставил ни единой зацепки. Ни единого ответа на главный, разъедающий душу вопрос: зачем? Почему именно так? Для чего эта игра? — Как эта… вещь, — L закрывает тетрадь с горечью, смешанной с физический отвращением, — попала в человеческий мир? Спустя тягостную паузу со стороны Рэм раздается ответ: — Я уронила ее. Уронила. Бог Смерти небрежно роняет инструмент уничтожения, и человечество тонет в крови. Его мир рушится в прах. L царапает ногтем тиснение на обложке, и задает вопрос, на который знает — ответа нет, не было и не будет: — Так то, что она оказалась у Лайта — просто случайность? Тишина становится практически осязаемой, и в ней L вдруг представляет, как Лайт — еще тот Лайт, — склоняется над черный переплетом, поднимая его в руки. Как, покусывая кончик ручки, он вписывает имя Куро Отохорадо, думая, что не произойдет ничего страшного, если этот преступник умрет. Какова была вероятность того, что тетрадь попадет в руки того, чей интеллект и обостренное чувство справедливости смогут бросить вызов целому миру? Примерно такая же, с которой он оценивал невиновность Лайта. Жестокость статистики горчит на губах. Взгляд L соскальзывает к экрану. Лайт спит с безмятежным лицом, словно его совесть растворилась без остатка в чернильных реках. Руки сложены на груди — поза мертвеца. Или бога, уверенного в собственной безнаказанности. L вспоминает всю прошлую неделю: как Лайт сжимал простынь в кулаке, его беспокойные метания по постели, тяжелое дыхание по ночам — кошмары? Видения прошлого? А теперь? Собран, гармоничен — словно все осколки его личности собрались в один холодный монолит. Ты рад, что заполнил свою пустоту, Лайт? Краем затуманенного сознания L замечает движение: Рэм медленно склоняет голову, словно следуя за его мыслями. Хочет защитить Лайта от него? Ведь поэтому она вплела фальшивое правило в страницы? Но когда он поворачивается к ней, то видит: ее бездонные, инопланетные глаза смотрят не на спящего бога на экране. Они смотрят на него. На L. На развалины, в которые он превратился. — Для чего вообще нужны тетради? Богам смерти, — L опускает взгляд и снова бесцельно листает страницы. — Мы записываем имена, чтобы забрать оставшееся человеку время. Так мы продлеваем свою жизнь. — Вы можете узнать, сколько осталось человеку? — палец скользит по строкам с датами. — Глаза Бога смерти для этого и нужны. Они показывают нам имя человека и его срок. L вдруг замирает, шокированный тем, что не подумал об этом сразу. Глаза Бога смерти — разумеется, они есть и у самого Бога смерти. — Рэм, — тихо шепчет он, поворачиваясь к божеству. — Ты можешь видеть мое имя… прямо сейчас? Желтые глаза с подозрением щурятся, но она медленно кивает. — Можешь, — сыщик сглатывает подступившее к горлу волнение. — Можешь сказать мне его? — Нам запрещено разглашать людям имена и даты смерти. Даже их собственные, — Рэм ступает ближе к столу. — Но я могу записать его. L застывает — внутренности вдруг сжимаются в ледяной ком. Он неуверенно смотрит в желтые глаза, но не видит в них угрозы. Так что это? Предложение? Внезапно в мыслях созревает горькая догадка: что, если Рэм уже видит срок, предписанный ему Кирой, и всего лишь предлагает приоткрыть перед ним завесу последней тайны? Милосердие перед забоем. Интересно, оценит ли Кира иронию? Если его величайший враг падет не от божественного гнева, а по собственному капризу из банального любопытства. Будет ли он злиться, что его обокрали у самого финиша? Или припишет это к собственным победам — «загнал врага до полнейшего отчаянья»? L смотрит на экран. Лайт поворачивается во сне, и луч лунного света падает на его шею. — Спасибо, Рэм, — с горькой улыбкой отвечает L. — Но я еще не успел сказать «прощай». Божество не отвечает — лишь стоит за его спиной, как обелиск, вросший в каменный пол. L продолжает листать записи, вглядываясь в имена, пока не доходит до самого конца. Чистых страниц осталось чуть больше половины. — Что будет с Богом смерти, если Тетрадь закончится? Он умрет? А что будет с Кирой? Если он испишет своими законами тетрадь от корки до корки? Станет ли он прежним? L видит, как Рэм слегка хмурится — почти человеческая реакция замешательства или неудобства. В его логике есть изъян? Или она связана запретом? Она молчит дольше обычного, но затем совершает плавное, почти невесомое движение: рука исчезает за спиной и возвращается, держа еще один черный блокнот, материализовавшийся из пустоты. — Тетрадь — продолжение Бога Смерти. Она — часть нашей плоти, наша сущность, воплощенная в бумаге. Она решительно протягивает руку к тетради Хигути, пролистывает ее не глядя, находит случайное имя и проводит указательным пальцем по иероглифам. Имя бесследно растворяется на глазах, словно его стерли ластиком из реальности. — При желании мы можем очищать и заполнять тетрадь так, как нам этого хочется. Если стереть имя из тетради, это не вернет погибшего человека к жизни. Однако… — Рэм долгим взглядом смотрит на L, словно принимая для себя какое-то решение. Затем она взмахивает когтистыми пальцами, и между ними появляется тонкая черная ручка с золотым наконечником. — …если стереть имя до того, как человек умрет… с ним ничего не случится. Смерть отменяется. Прежде чем L успевает осознать весь потенциал этих слов, понять, что это значит, Рэм склоняется над тетрадью. Ее рука с нечеловеческой скоростью и точностью выводит на чистой странице большие, неумолимые буквы: L Lawliet. Сердце L замирает, потом срывается в бешеную, хаотичную гонку, колотясь где-то в горле. Имя. Его настоящее имя. Ледяной шок сковывает тело. Ужас? Да. Восхищение чужой, абсолютной властью над самой тканью жизни и смерти? Пожалуй. Но сильнее всего — потрясающее, сокрушительное чувство обнаженности. Тайна, которую он сам не смог разгадать. Щит, сорванный одним движением пера. Его имя, выведенное прямо перед ним божественной рукой в книге смерти. Он в оцепенении глядит на эти буквы. L Lawliet. Комбинация символов. Ключ к его жизни и приговор одновременно. За первым символом — той буквой, что была его маской, его знаменем, его единственной личностью, что он знал, — проступают остальные. Фамилия кажется незнакомой, чужой, лишней, но она — часть его. L — это маска. Lawliet — это человек под ней. И оба они теперь — лишь строки в Тетради Смерти. Он больше не призрак, не безымянный детектив. Он — имя, которое можно прочесть на странице. Рэм взмахивает костлявым пальцем, и чернила с бумаги исчезают. L тянется рукой к груди, нащупывая пульс — живой, учащенный, сбивчивый. — Почему? — спрашивает он, поднимая голову на бледную фигуру. Потустороннее свечение желтых глаз вдруг смягчается. — Ты напоминаешь мне… одного человека. — Он тоже задавал много вопросов о тетради? Вместо ответа Рэм качает головой и легким движением поправляет челку на его глазах. Ее губы складываются в странную — до ужаса не укладывающуюся в божественный образ, — улыбку. L поднимает глаза к экрану и видит, как Лайт обводит большим пальцем след от наручника. Его ресницы едва заметно приоткрыты. Сыщик проводит по своему — точно такому же. В груди загорается понимание. Они все еще связаны. Пусть лишь Тетрадью. Но договор все еще в силе.