The Holiday (Wolfstar & Starchaser's version)

Я убедился в том, что почти всё, когда-либо написанное о любви — правда. Шекспир сказал, — «Всяк путь ведёт к любовной встрече». Ох, какой необыкновенной красоты мысль! Лично я не испытывал ничего даже отдаленно похожего, но хочется верить, что это удалось Шекспиру. Полагаю, я думаю о любви больше, чем нужно — я постоянно поражаюсь её невероятной способности изменять и определять нашу жизнь. Ещё Шекспир сказал: «Любовь слепа», и вот под этим я могу подписаться. У некоторых любовь угасает совершенно необъяснимым образом, а кто-то просто теряет её. Однако любовь всегда можно найти, пусть даже всего на одну ночь. А ещё есть совсем другой вид любви, самый жестокий, почти убийственный. И имя ему — безответная любовь. В этом я настоящий профессионал. Большая часть любовных романов о людях, влюбившихся друг в друга, но что насчёт остальных? Что насчёт наших историй, тех, кто одинок в любви? Мы — жертвы одностороннего чувства. Мы — проклятие мира любимых. Мы — нелюбимые, ходячие раненые, инвалиды, у которых нет прав даже на место на парковке. Да, вы читаете об одном из таких людей, и, да, я больше трёх несчастных лет, самых ужасных лет в моей жизни, любил эту женщину добровольно. Худшие Рождественские каникулы, худшие дни рождения, кануны Нового года, встреченные мной со слезами и «Валиумом». Все эти годы, что я был влюблен, были самыми мрачными в моей жизни, и всё потому, что я проклят влюблённостью в женщину, которая не любит и не будет любить меня в ответ. Джеймс Поттер сидел в своём кабинете, окруженный грудой бумаг, книг, папок, ручек и других предметов, захламляющих стол настолько, что нормально работать было невозможно, а стена перед ним была завешана открытками, фотографиями и прочими безделушками. Жужжащий звук включённого компьютера почти сводил Джеймса с ума, пока тот нервно барабанил пальцами по столу. Он свалил часть своего творческого беспорядка на пол, не интересуясь тем, что могло оказаться среди него — это в любом случае был хлам, а у него наконец появилось свободное пространство для работы. С помощью нескольких хитростей, которым его научила мама, он пытался завернуть подарок в красную оберточную бумагу в горошек и украсить всё большим золотым бантом, но тот никак не хотел поддаваться, и Джеймс перевязывал его снова и снова, пока не решил, что всё-таки облажался, и, разорвав бумагу, начал заново. Наконец, подарок выглядел хорошо, даже великолепно — ей должно понравиться. Она будет в восторге. Она будет в восторге и тогда полюбит его. Он вздохнул, борясь с желанием вновь начать всё сначала, может быть, даже купить другой подарок — ещё лучше, чем предыдущий, — увеличить свои шансы на то, что она влюбится в него; она должна это сделать, после трёх лет ожидания она просто обязана полюбить, потому что он просто больше не может терпеть. Не в силах смотреть на подарок ни секунды больше, Джеймс открыл ящик стола и осторожно положил коробочку внутрь в надежде, что это хоть немного его успокоит. Через окно своего кабинета, ведущего в открытое офисное пространство, он наблюдал, как толпа снаружи становилась все больше и громче, как собирались люди, весёлые, возбужденно болтающие, разбрасывающиеся широкими яркими улыбками. Джеймс снял очки, протирая их о рубашку, хотя они и так почти блестели; он протёр их уже тысячу раз за этот вечер — это становилось каким-то нервозным, нет, скорее компульсивным жестом. Отлично, именно то, что нужно. Как только очки вновь оказались на его лице, он опустил жалюзи на окне, разглядывая своё лицо в затемнённом стекле. Каштановые локоны были беспорядочно разбросаны по его голове и падали на глаза, независимо от того, сколько геля для волос он использовал, их никогда не удавалось усмирить. На нём была бордово-красная блуза, выглядящая достаточно стильно, но не то чтобы он слишком старался. Джеймс не славился своими нарядами, по крайней мере, не так, как другие, конечно — никто бы никогда не застал его на работе в строгом костюме, — но блузка все же была симпатичной. В конце концов, это было Рождество, и простой белой рубашки со свитером, накинутым поверх, было бы недостаточно для сегодняшнего вечера. Он снова уставился в окно, сфокусировавшись на собственном отражении. Джеймс знал, что был привлекателен, даже красив, с большими карими глазами, щенячьими, как их обычно называют, обрамленными длинными черными ресницами, с улыбкой, способной творить чудеса, и ямочками на щеках, так полюбившимися дамам. Он проводил достаточно времени, играя в футбол со своими друзьями, чтобы нарастить какие-никакие мышцы, но и не выглядел так, будто проводил всё свободное время в спортзале. В целом, да, Джеймс действительно был довольно обаятельным, но, очевидно, не для неё. Он расстегнул верхние пуговицы блузы, присматриваясь к отражению в окне, и закатил глаза. Как будто слегка оголённая грудь могла внезапно заставить её влюбиться после трёх лет отказов. Она видела его на пляже, без рубашки, лоснящегося от крема для загара, она, ради всего святого, видела его голым бесчисленное количество раз! Трясущимися руками он потянулся застегнуть пуговицы; он должен перестать вести себя как идиот. Он может стоять здесь и пялиться на себя, поправлять прическу и репетировать улыбку, часами делать то и это, однако он может и повзрослеть наконец: пойти туда, как настоящий мужчина, и попытаться завоевать её. Именно это он и планировал сделать сегодня вечером. Завоевать её раз и навсегда. Он направился к двери, сделал несколько глубоких вдохов, приказывая себе собраться, ты знаешь её три года, Джеймс! Просто сделай так, чтобы это был именно тот вечер, о котором вы будете рассказывать своим детям через пару лет! Его рука сомкнулась вокруг холодного металла ручки, он надавил на неё и толкнул дверь, оказываясь в весёлом хаосе ночи. По комнате тут и там были разбросаны группы людей с напитками в руках, фоном служила громкая рождественская музыка, повсюду пестрили украшения. Часть беспокойства отступила — он любил Рождество, он любил его больше всего на свете, и сейчас точно было не время для того, чтобы быть несчастным. Проходя по комнате своей обычной уверенной походкой, Джеймс не забывал улыбаться, здороваться со всеми и слегка выпячивать грудь, кто знает, вдруг она смотрит на него. Он попытался немного оглядеться, не подавая виду, что явно ищет её, и, конечно, нашел её с легкостью — её было трудно не заметить, она была в центре внимания в каждой комнате, куда заходила. Она была «той самой»: такая красивая, уверенная в себе от природы, с искрящимся смехом и сияющими глазами. В момент, когда она входила в комнату, все замирали, замирали, потому что знали, что находятся рядом с кем-то особенным, с кем-то, на кого обращают внимание, с кем-то, кого можно увидеть на улице всего один раз и потом думать об этом всю оставшуюся жизнь. На языке не находилось слов, чтобы описать то впечатление, которое она производила на людей — и на Джеймса в особенности. Она стояла посреди комнаты, окружённая группой людей, словно была знаменитостью, и в каком-то смысле она действительно ею была. Неотразимая — каждый хотел быть рядом с ней, получить одну из её улыбок, руку на плече, поддержку или остроумный комментарий. Её огненно-рыжие волосы доходили до талии, и лишь это служило доказательством того, что у неё был ответ на все тайны Вселенной — по какой ещё причине она всегда выглядела так, будто сошла с рекламы шампуня? Её волосы всегда переливались на свету, казались такими мягкими, никогда не выбивались, в причёске не было случайных незавитых прядей, всегда лишь идеальная волнистость. Сегодня она закрепила две из них на затылке золотой заколкой, ещё две идеально завитые пряди по-прежнему обрамляли её лицо, остальные волосы были распущены по спине. Её тонкие бледные пальцы сжимали бокал с вином, золотые кольца позвякивали о стекло, от красных ногтей отражался падающий сверху свет. Её смех был слышен даже оттуда, с другого конца комнаты, и даже весь этот шум не мог его заглушить. Если бы только правительство узнало о нём, то точно использовало, чтобы излечить все болезни, остановить все войны и покончить с голодом во всём мире. На ней было зелёное платье с длинными пышными рукавами, которые элегантно ниспадали на руки, с бантом сбоку и вырезом в форме сердца, открывающий её усыпанную веснушками грудь, золотое ожерелье с лилией, которое она всегда носила, и колготки в горошек. Она всегда любила броскую одежду, туфли её были того же цвета, что и платье. Тот самый, идеальный оттенок, который подчеркивал выразительность её глаз, её ярко-зелёных глаз, настолько зелёных, будто ненастоящих. Её щеки уже раскраснелись от вина, скрывая обилие веснушек на лице. Она была идеальна. Джеймс провёл пару секунд, застыв на месте и завороженно глядя на неё; сердце выпрыгивало из груди, трагедия смешивалась с надеждой, разливающейся по его венам. Затем он отвёл взгляд, столкнувшись с кем-то и чуть не выбив напиток из рук. Он извинился — не было ничего, что его улыбка не смогла бы исправить. Джеймс протискивался сквозь толпу, направляясь туда, где заприметил светлую макушку, на ходу бросая быстрые взгляды на Лили, не в силах оторвать глаз. Она сделала несколько шагов только для того, чтобы её поприветствовала уже следующая группа людей, отчаянно желающая поговорить, и Джеймс больше всего на свете хотел, чтобы вместо всех них был он. Чтобы она дарила внимание, улыбки и тёплые прикосновения только ему, безраздельно. Он с трудом сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает желчь, потом сглотнул ещё раз, сильнее и немного болезненно — его не могло стошнить здесь, это было бы отвратительно. Закрыв глаза, он глубоко вздохнул, как только мог, его ребра едва держались вместе. И тут сбоку от него снова мелькнули светлые волосы, как раз того, кого он искал. Последние несколько шагов он практически пробежал, выхватив бутылку пива из рук Питера, потому что Джеймсу сейчас это определенно было нужнее. Питер удивленно повернул голову, но Джеймс уже был слишком занят опустошением бутылки так быстро, как только мог. К счастью, Питер уже достаточно хорошо его знал, поэтому перевел взгляд на человека, к которому был прикован взгляд Джеймса — Лили. — О-о-о, Лили, — со стоном заключил Питер. — Только не говори мне, что ты всё ещё… — Нет, — оборвал его Джеймс, тыльной стороной ладони вытирая подбородок от пива, потекшего у него по губам и лицу. Он попытался изобразить улыбку, оглянувшись на Пита, который, казалось, был уже изрядно пьян: зрачки расширены, на лице застыла слащавая ухмылка, сигарета свободно зажата между пальцами; вокруг них в воздух поднимались колечки дыма, отчего у Джеймса слезились глаза. — Нет, нет и ещё раз нет, всё кончено. Совсем кончено, — он пытался убедить Питера и не обращать внимания на то, как Лили, смеясь, слегка наклонилась вперед, уткнувшись лбом в руку другого парня. Питер оглядел его с ног до головы, прищурившись и не веря ни единому его слову. — Джеймс, тебе не кажется, что пришло время просто… отпустить её? Вы ведь трахались всего несколько месяцев, так? — спросил он, взяв ещё одно пиво с соседнего стола, не зная, отдать его Джеймсу или оставить себе. — Да, мы трахались всего несколько месяцев, но я влюбился в неё, Пит! — прошептал он в ответ, вертя головой по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушивает их разговор. Питер открыл было рот, но тут же закрыл его снова, просто уставившись на Джеймса. Он опустошил свою бутылку пива и со стуком поставил её на стол, обнял Джеймса за плечи и повёл его в более тихое место. — А потом ты обнаружил, что нравишься ей не так, как она тебе? — спросил он так, будто не находился рядом, когда это случилось, как будто он не сидел около Джеймса в офисе каждый последующий день и не наблюдал, как тот теряет самообладание. — Именно поэтому мы и перестали трахаться, спасибо за напоминание, приятель, — мрачно ответил Джеймс, и на него нахлынули воспоминания: Лили призналась, что не влюблена в Джеймса, Джеймс сказал, что тоже — что ещё он мог сказать? Она обнимала его, а он притворялся, что это его не убивает. Это были замечательные воспоминания, просто чудесные. Джеймс заметил, как один из их коллег поглядывал на них, пытаясь прислушаться их разговору. — Я не думаю, что нам следует обсуждать это на корпоративе, — сказал Джеймс, вновь оглядевшись. Питер затянулся сигаретой и выдохнул прямо в лицо Джеймсу, от тёплого табачного дыма защипало в носу и глазах, а отвратительный привкус застрял в горле. — Но я постоянно вижу вас двоих вместе и до сих пор не могу понять, какого чёрта вы остались друзьями? — они ссорились из-за этого каждый божий день. Питер не улавливал смысл, а Джеймс в свою очередь не мог объяснить ему, как и вообще кому-либо, он знал, насколько он жалкий неудачник, и что ни один здравомыслящий человек не причинил бы себе такую боль — он просто совершенно не контролировал себя, ему необходимо было быть рядом с ней как можно дольше. — Я по уши в неё влюблен! — зашипел на него в ответ Джеймс. Они вели тот же разговор, что и утром, когда у Джеймса случился нервный срыв, потому что ему показалось, что горошек на упаковке кажется слишком обычным и следовало выбрать что-то более оригинальное, ведь это была Лили, как он только мог выбрать горошек, кретин. Он был дураком, полным идиотом, и хотя другие люди, особенно девушки, кажется, находили его очаровательным, Лили это нисколько не волновало. Джеймс её не волновал. Первая, единственная девушка, в которую он влюбился — и это была не просто глупая симпатия, он её действительно любил, он думал о ней каждую секунду каждого дня, он просыпался с мыслями о ней и ложился спать, представляя её улыбку, его сердце билось только для неё — не отвечала ему взаимностью. Слезы застилали ему глаза, затуманивая зрение, чёрт, чёрт, чёрт. — Видно, что я плачу, да? —пристально глядя на свои ботинки, спросил он дрожащим голосом, чтобы убедиться, что никто не заметит его влажные глаза, ведь даже очки, вероятно, не скрыли бы их. В панике, с неудержимым желанием убраться отсюда к чёртовой матери, он бросился к двери, надеясь, что не слишком много людей заметит, как он выбегает оттуда. — Нет, нет, нет, — сказал Питер своим милым, успокаивающим голосом. Он обхватил запястье Джеймса своими теплыми руками, оттаскивая его назад, в безопасное место, между несколькими сдвинутыми вместе столами, принимаясь с еще большим драматизмом махать сигаретой перед глазами Джеймса. — Выглядит так, будто это дым от моей сигареты, — сказал он, снова выдыхая в лицо Джеймсу, и ему пришлось с трудом побороть желание закашляться. Он прижал пальцы к глазам под очками, останавливая поток слёз и вытирая те, что уже потекли. — Она когда-нибудь вообще говорила, что любит тебя в ответ? — спросил Питер, нахмурив брови, одна рука всё ещё покоилась на запястье Джеймса, успокаивая. Боже, он любил Пита. Джеймс шмыгнул носом, доставая из кармана джинсов салфетку, чтобы высморкаться; его взгляд метнулся к Питу, и в груди что-то затрепетало, когда он подумал об ответе. — Да, три, почти четыре раза, — ответил он, засовывая грязную салфетку обратно в карман. — Ну, потом она сказала, что я неправильно понял или что-то в этом роде… Питер потер пальцами лоб, подняв глаза к потолку. — Знаешь, Джеймс, — перебил он. — когда ты говоришь девушке, что любишь её, бесчисленное количество раз, а она так и не отвечает тебе взаимностью, пока вы трахаетесь, и потом беспечно бросает тебя, будто это правда для неё ничего не значило, ты не должен оставаться с ней друзьями. Предполагалось, что ты никогда больше не заговоришь с ней. Тебе должно быть больно, покажи это, злись, швыряй в неё вещами, кричи, обзывай её, делай все, что не свойственно Джеймсу, как бы тебе это ни было трудно, солнечный мальчик, тебе позволено испытывать эмоции, ты же человек, верно? Насколько я помню, ты не робот. И самое главное, Джеймс, ты не должен бегать по секонд-хендам, чтобы найти ей милые украшения, — Питер вздохнул, сжимая запястье Джеймса. Он и вправду не понимал, что Джеймс хотел быть больше и лучше всего на свете, чтобы люди не видели, каким маленьким и незначительным он всё время себя чувствует. — Я не дарю ей украшения, — затараторил он, уверенный в том, что никогда не говорил об этом Питеру, откуда он мог знать? — Тебе кто-то сказал, что я так делаю? — Питер взглянул на него своими светло-голубыми глазами, приподняв брови так, что, Джеймс, кажется, смутно вспомнил, как однажды что-то сказал по этому поводу, будучи пьяным. — Нет, мы просто друзья, Пит, такие, как мы с тобой, это одно и то же… э-э, ну, в некотором роде. Мы переписываемся по электронной почте, разговариваем по телефону, иногда часами, — мечтательно произнес Джеймс, поигрывая кольцами на пальцах и кусая губы, чтобы скрыть улыбку, из-за которой Питер определенно разозлился бы на него, — и иногда вместе обедаем. — добавил он. — Знаешь, я никогда не осознавал, насколько ты жалок, — Питер скривился в усмешке. Джеймс фыркнул в ответ; они были друзьями целую вечность, Пит не мог этого не заметить. — Правда? Боже, зато я прекрасно осведомлен об этом. Питер наклонился, чтобы стряхнуть пепел с сигареты в одну из пепельниц, очевидно, борясь с желанием произнести целую речь, которую Джеймс все равно никогда бы не стал слушать. — Они всегда знают, как нас достать, не так ли? — подытожил он. — Она знает, что стоит ей только захотеть снова вползти в твою жизнь… В этом Пит был неправ. Он думал, что она дьявол. Он презирал её, терпеть не мог. Ненавидел её до глубины души за то, что она причинила Джеймсу такую боль, думал, что она сделала это нарочно, ради забавы, потому что она была стервой-манипулятором, или кем-то из тысячи других его теорий. Чего он не понимал, так это того, что Лили просто не осознавала, что причиняет Джеймсу боль — он был очень талантливым лжецом, экспертом по сокрытию информации. Она не знала, что он был влюблён в неё так сильно, а если бы и знала, то никогда бы так не поступила. Лили была хорошей, доброй, в ней не было ничего плохого, и она действительно верила, что их просто влекло друг к другу, они немного повеселились, а потом расстались, как все нормальные люди. Совершенно не подозревая о том, что Джеймс был, есть и всегда будет безнадежно в неё влюблён. — На самом деле, она не такая злая, как ты думаешь. — Поттер? — кто-то прервал его. Он обернулся и оказался лицом к лицу с мистером Слизнортом, своим начальником. — Да? — Ты опубликовал свою статью? Чёрт, он так увлекся мыслями о Лили, что совершенно забыл о своей работе. Провёл большую часть дня, беспокоясь о своем наряде, подарке, о том, что сказать или сделать, чтобы она в него влюбилась, и совсем не работал. — О, нет, пока нет, — сказал он с извиняющейся улыбкой, поднял руку, чтобы взглянуть на часы, и, чёрт возьми, у него осталось не так уж много времени, чтобы закончить статью. — Возвращаюсь к делу, прошу прощения. Слизнорт ушёл, ничего не ответив, Джеймс оглянулся на Пита, который всё ещё жадно затягивался сигаретой между большими глотки пива. — Лучше иди. Он вернулся в свой кабинет, отодвинул стул и плюхнулся на него, ударив кулаком по панели компьютера, потому что эта старая штуковина уже почти не работала, затем достал сделанные им фотографии и заметки и начал писать, громко разговаривая сам с собой и стуча пальцами по клавиатуре так быстро, как только мог. Буквы плясали у него перед глазами, а алкоголь и усталость совсем не помогали. — Так, хорошо, у меня есть вопрос, — произнес приятный голос, который он с легкостью узнал. Джеймс не мог не улыбнуться сам себе, она могла сколько угодно твердить, что он ей не нравится, но тогда почему всегда искала его, разговаривала, находила способы проводить с ним время наедине? Это точно должно что-то значить. Джеймс развернулся на стуле, свесив ноги по полу и подперев подбородок ладонью — такой глупенький, солнечный мальчик, и Лили это нравилось. И вот она стоит в дверном проеме, прислонившись к косяку, на её красных губах играет улыбка, и единственная мысль, которую он смог сформулировать в тот момент, была о том, как бы они выглядели, если бы он поцеловал её прямо сейчас. — Каково это — быть единственным человеком, настолько преданным своей работе, в то время как остальные веселятся? — посмеялась она, слегка склонив голову набок. Она всегда улыбалась, когда говорила, он никогда не видел, чтобы она не улыбалась, и Джеймс тоже так делал — она была солнечной девочкой для его солнечного мальчика. Они были созданы друг для друга. Это то, что он говорил себе перед сном каждый вечер. — Ты имеешь в виду, каково это — быть единственным человеком, который не заканчивает свою работу вовремя? — ответил Джеймс с озорной ухмылкой; почему-то он всегда нервничал, когда думал о Лили или смотрел на неё издалека, но в тот момент, когда они начинали разговаривать, он становился самим собой и совсем не боялся. — Подожди секунду, не уходи, — попросил он, сложив руки вместе и вытянув их перед собой. Он повернулся на стуле лицом к компьютеру и дописал последнее предложение статьи, над которой работал. Он был спортивным репортером в газете, и к этой работе он относился очень серьёзно — он любил спорт, любил писать, развлекать людей, это было воплощением его мечты. Когда он был моложе, он всегда хотел стать профессиональным спортсменом, футболистом, и он был на верном пути к этому, но, когда ему пришлось отказаться от вечеринок, встреч с друзьями, учебы в школе, от жизни вне спорта, от мечты не осталось и следа. — Это весело, да? Думать так быстро? — спросила его Лили, хотя именно она всегда придумывала лучшие ответы, лучшие комментарии, лучшие шутки. Он восхищался ею за то, за что она восхищалась им. Они созданы друг для друга. Джеймс только усмехнулся: — Заткнись. — Нет, я серьёзно! — воскликнула Лили, и как только Джеймс мог просто жить, когда она так себя вела рядом с ним? Как она могла продолжать отрицать, что он ей нравится, когда общалась с ним так! Когда была похожа на бомбу из комплиментов, которая бесперебойно взрывалась. — Наверняка, блестящая работа, — она указала на компьютер, на статью, которую только что опубликовал Джеймс. — Уверяю тебя, это не так, — он покачал головой. Лицо Лили будто растаяло, слои фальшивого счастья и жизнерадостности спадали, открывая её истинную сущность, которая была так похожа на ту, за кого она себя выдавала, только эта была настоящей. — Привет, Бэмби, — прошептала она со своей привычной застенчивой улыбкой, которую мог видеть только Джеймс, она никогда не была такой с другими людьми. Бэмби — прозвище, которое она дала Джеймсу из-за его глаз. Лили была не согласна со всеми, решительно не согласна, она была упрямой и Джеймс был уверен, что не встречал настолько своенравных людей, она не считала, что у него щенячьи глаза, она думала, что у него глаза Бэмби, сначала называла его так в шутку, а потом прозвище прижилось. Разве обычные друзья так поступают? Ей действительно не могло все это сойти с рук. Они были родственными душами, и у него были тонны доказательств, он убедит в этом присяжных, то есть её, сегодня вечером. Это был тот самый вечер. — Привет, — ответил Джеймс, резко втянув в себя воздух, набираясь храбрости. — Твоя сегодняшняя колонка была фантастической. Боже, мне понравилась эта фраза, — он прижал ладонь к глазам, наблюдая, как за ними пляшут белые пятна и звезды, и притворился, что не помнит её, совсем непринужденно, он был таким непринужденным, конечно же он помнил каждое слово, безошибочно. — Стремительное исчезновение достоинства и мысли из жизни британцев. Великолепная строчка! Лили улыбнулась и поставила свой бокал с вином поверх беспорядка на его столе. — Эм, я приготовила тебе кое-что на Рождество. Джеймс горел, кричал, танцевал, веселился про себя, но, конечно, вел себя естественно и непринужденно. Он так непринужденно ко всему относился. — Это хорошо, потому что у меня для тебя тоже кое-что есть, — он открыл ящик стола и достал подарок, наконец-то уверенный, что это отличное решение, и, конечно, он ей понравится. Улыбка Лили дрогнула. — О, дорогой, на самом деле у меня нет его с собой, — пробормотала она, — видимо, я куда-то его засунула, но я уверена, что у меня для тебя кое-что есть. Я думаю, подарок где-то в моей машине. Ты хочешь узнать, что это? — спросила она, а Джеймс услышал слово «дорогой» и пропустил все, что последовало за этим, это только и крутилось у него в голове: «Дорогой, дорогой, дорогой, дорогой». Но потом его осенило: Лили забыла его подарок, а он уже достал свой. — Нет, нет, всё в порядке. — Я знаю, тебе понравится его слушать, — пообещала она, и Джеймс вспомнил, как Лили отчитала его за то, что он никогда не слушал Тейлор Свифт, а затем заставила прослушать вместе с ней каждую песню, заучивая все тексты, пока она пела и танцевала. Она обещала купить ему на Рождество альбом «Lover», это был его любимый альбом, и она сказала, что пластинка действительно красивая, розово-голубая, сказала, что ему обязательно понравится. Она всегда умоляла его объяснить, почему это его любимый альбом, но он не мог. Как он мог рассказать ей о том, как она впервые включила альбом, а он посмотрел прямо в ее зелёные глаза, когда Тейлор пела строчку «Я люблю тебя уже три лета, милая, но я хочу любить и все оставшиеся». И это было именно то, что он чувствовал. Как он мог объяснить ей, что одна-единственная строчка убедила его полюбить этот альбом? — Что ж, буду надеяться, что ты его найдешь, — он протянул ей подарок. — Счастливого Рождества, — Лили выглядела слегка виноватой, принимая подарок с одной из своих фирменных улыбок. Джеймс с нарастающим беспокойством наблюдал, как она вертит его в руках, гадая: что это, телевизор? Нет, это цветок. Они оба знали, что это книга, просто им обоим нравилось шутить. Соулмейты. — Я не думал, что у нас действительно действительно получится обменяться подарками в этом году, — сказал он. — Помнишь, на прошлое Рождество мы сделали это аж в марте. Это ведь хорошо, мы становится лучше! — Лили мурлыкнула в знак согласия, осторожно разрывая бумагу. Глаза Лили расширились втрое, когда она увидела, что держит в руках. У неё отвисла челюсть, она пару раз моргнула и посмотрела на Джеймса, слегка покачав головой. — Ты вонючка! — она открыла, её любимую книгу, «Маленькие женщины» и чуть не упала в обморок. — Это же первое издание, — нахмурившись, сказала она. — Где ты её нашел? — Она была зарыта в том маленьком месте, которое мы нашли в Ковент-Гардене. Когда они ещё трахались, им нравилось ходить на свидания, искать маленькие книжные магазинчики, милые кафе, они нашли тонну таких, и Джеймсу хотелось, чтобы они по-прежнему ходили в те места, которые они открыли для себя тогда, но теперь же они едва выбирались куда-либо. — Почему ты такой замечательный? — прошептала Лили, и если это не было доказательством всего, то он действительно не знал, то что это было? В офисе включили микрофон, и в первые ужасные секунды, пока он не был настроен, раздался ужасный звук, а затем было только: — Ребята, прошу вашего внимания, пожалуйста? Всего пару минут, спасибо. Лили провела пальцами по красному кожаному переплету книги, которую держала в руках, золотые тиснения засверкали в свете мерцающих рождественских огней, она глубоко вздохнула: — Ненавижу, что нас всегда прерывают, — с тем же успехом она могла опуститься перед ним на одно колено. — Ненавижу, — кивнул Джеймс. Они вместе вышли из кабинета, и Лили и еще раз поблагодарила его за чудесный подарок, толкнув его плечом. Слизнорт балансировал на одном из столов, постукивая по микрофону, когда говорил, чуть ли не глотая его. — Ну, во-первых, желаю всем и каждому счастливого Рождества. Как вы прекрасно знаете, официально мы ещё не закрыты, но постараемся провести эту неделю с меньшим, чем обычно, штатом сотрудников, — аплодисменты раздались со всех концов зала. — Но прежде чем некоторые из вас отправятся в отпуск, у меня есть одно довольно важное объявление. Теперь это касается Джеймса, Джеймс Поттер, где ты? — Джеймс растерянно огляделся и поднял руку. — Джеймс, у меня есть важная информация для тебя. Ранее сегодня в частном порядке было объявлено о свадьбе, — официально Джеймс был спортивным журналистом, но так как свадебный журналист уволился, и они не смогли найти замену, он взялся и за эту работу; он не особо возражал против того, чтобы снять часть нагрузки с других. — Я не думаю, что об этом знает какая-либо другая газета в городе, и я хочу, чтобы вы были первыми, кто напишет об этом особом союзе, заключенном между двумя нашими самыми уважаемыми коллегами. Позвольте представить вам недавно обручившихся Пандору Лавгуд и Лили Эванс! Сердце Джеймса ушло в пятки. Мир перестал вращаться. Время замедлилось, секунды превратились в годы. Лили и Пандора вышли на сцену, и он почувствовал, что умирает. Ему казалось, что его грудь вспороли когтями и вырвали сердце, разорвав его на миллион маленьких кусочков, чтобы оно никогда больше не собралось воедино, разбитое на веки вечные. Лили рассмеялась своим обычным смехом и покраснела, когда наклонилась, чтобы поцеловать Пандору, она улыбнулась той застенчивой улыбкой, которую показывала только в присутствии Джеймса, но не он был там, наверху, с ней. Солёные слезы капали на губы Джеймса, пока он пытался справиться с шоком. Он крепче сжал закрытую бутылку пива, которую держал в руках, чтобы унять дрожь, надеясь, что никто этого не увидит, надеясь, что рождественские огни, отражающиеся от его очков, скроют слезы, а рождественские песни и громкая болтовня — его тихие всхлипывания. Он даже не знал, что они встречаются. Девушка, в которую он влюбился в свой первый день здесь, которая, казалось, тоже влюбилась в него, но только для того, чтобы разбить вдребезги его сердце, девушка, для которой он был только другом, девушка, которая, как он был уверен, когда-нибудь влюбится в него. Девушка, с которой он представлял свою свадьбу, их первый танец, платье, которое она бы надела, где бы они поженились, какой дом купили бы, сколько у них было бы детей, как бы они их назвали. Он спланировал их жизнь, потому что никогда не терял надежды, потому что всегда был уверен, что однажды она посмотрит на него, и у нее перехватит дыхание, и она поймет, как слепа была все эти годы, потратив их впустую, когда они могли быть вместе, но Джеймсу было бы все равно, потому что, по крайней мере, в конце концов они были бы вместе. Девушка, с которой он хотел состариться. Он наблюдал, как его будущее тает у него на глазах. Лили, смеялась, запрокидывая голову, обняла Пандору за плечи и приняла бокал шампанского, который ей подали, подняв его с той самой улыбкой, способной покончить с голодом во всём мире. — Давайте отпразднуем это! — закричала она, а потом повернула голову, чтобы посмотреть на Пандору, и Джеймс увидел блеск в её глазах, который только усилился, когда Пандора улыбнулась ей в ответ, у Лили никогда не было такого блеска, когда она смотрела на Джеймса, её улыбка никогда не была такой широкой, как сейчас, она никогда не краснела, разговаривая с ним. Внезапно до него дошло, почему их секс никогда не имел для нее большого значения. Внезапно он вспомнил все те моменты, когда она была готова упасть в обморок от любви к девушке, ходила с ними на свидания, рассказывала о них Джеймсу, а Джеймс почему-то никогда не понимал, думал, что она шутит над ним или просто пробует что-то новое. Насколько же он был глуп? Конечно, для неё это никогда ничего не значило, потому что она не скрывала своего влечения к девушкам, ей даже не нравились мужчины, то, что они делали на самом деле, было просто для того, чтобы она во всем разобралась и вправду ничего не значило, и она думала, что это очевидно, потому что всё это время открыто любила девушек! Джеймс потратил три года своей жизни впустую, влюбившись в девушку, которая даже при всём желании не смогла бы ответить ему взаимностью. Лили принялась за тосты, сияя, как рождественский ангел, и её взгляд блуждал по комнате, пока не остановился на Джеймсе. Он попытался улыбнуться, он попытался порадоваться за неё, но было уже слишком поздно. Она уже заметила, она видела, как он убит горем, он почти видел, как крутятся шестеренки в её мозгу, пока она обдумывала это, поэтому он кивнул: «Да, Лили, я всё это время был влюблён в тебя, прости, что никогда не говорил этого вслух». Если бы только он сказал это вслух, она могла бы просто всё ему объяснить, всё было бы совсем по-другому. И всё потому, что он был напуган, безнадежно влюблён, настолько влюблён, что не мог нормально мыслить. Любовь действительно ослепляет. Она поднесла дрожащую руку ко рту, в её глазах был ужас, она действительно не знала. Джеймс кивнул и снова улыбнулся, вытирая слезы со щек, Лили, казалось, хотела подойти к нему, но желающих поговорить с ней было слишком много и она оказалась в ловушке. Джеймс воспользовался возможностью сбежать. Он схватил свое пальто и выбежал из комнаты, ещё раз оглянувшись через плечо, прежде чем выйти, Лили встала на цыпочки, выглядывая из-за других людей, чтобы посмотреть на него, она выглядела такой чертовски расстроенной, а она не должна была быть такой. Она должна быть счастлива. Это всё его вина — он был слишком глуп, чтобы всё понять. Потому что он питал нереалистичные надежды на любовь. И теперь он причинил боль не только себе, но и ей. Он послал ей воздушный поцелуй, потому что, несмотря ни на что, он всё ещё любил её — ему придётся разлюбить её, но он никогда не сделает этого по-настоящему. Её губы дрогнули, но она сумела снова изобразить улыбку, поймала его поцелуй и поднесла его к своему сердцу, а затем послала ответный. Джеймс помахал ей рукой и ушел. Погода была беспощадна, а ветер, настолько холодный, что мог бы ранить, бил ему в лицо, снег падал на волосы, пока он пытался обмотать шею шарфом и натянуть шапку. Снег залепил его очки, мешая смотреть по сторонам. Он устал, у него было разбито сердце, ему было слишком холодно, он ненавидел зиму, он ненавидел холод, темноту и уродливые деревья, постоянное чувство подавленности вокруг. Он побежал к автобусной остановке, поскальзываясь на льду и мокром снегу, его ботинки промокли насквозь, а пальцы ног онемели. В автобусе он что-то буркнул водителю и направился к задней части салона, сполз на сиденье и прислонился к окну, пытаясь исчезнуть. Каким-то неведомым образом ему удалось продержаться до тех пор, пока автобус не остановился там, где ему нужно было выйти, а когда он снова оказался на холоде, все, начиная с его самого первого рабочего дня три года назад и до сегодняшнего дня, обрушилось на него. Он сломался. Лили заставила его почувствовать себя Танталом, почувствовать себя в глубинах ада, тянущимся к единственной вещи, что ему была нужна, его изголодавшееся тело пыталось бороться с течением, пока он продолжал пытаться, тосковать и барахтаться, но любовь для Джеймса всегда была просто вне пределов досягаемости. Яблоко, дразнившее его, смотрело на него сверху вниз и визжало от смеха, потому что знало, что оно всегда будет вне досягаемости. Из его горла вырвались глубокие рыдания, при каждом из них желудок сжимался, голова начинала болеть, слёзы текли по лицу и замерзали на холодной коже, отчего ему становилось ещё больнее. Он был в ужасном состоянии, он громко и отвратительно плакал. Хорошо, что он жил один, у черта на куличках, где теперь ему предстояло провести остаток своей жизни в одиночестве. Его онемевшие ноги скользили, когда он почти бежал по узкой тропинке, ведущей к его коттеджу, уличных фонарей здесь не было, и он находился в полной темноте, время от времени падая, но не теряя решимости добраться домой как можно скорее, в надежде, что тепло немного успокоит его, заставит задуматься, поможет пережить это дерьмовое шоу. Его коттедж. Крошечное каменное здание, типичное для Англии, выглядевшее так, словно его взяли прямо из диснеевского мультика: маленькая труба, кривая крыша, цветные окна, снег — его маленький дом был прямо из фильма. Он украсил его к Рождеству, повсюду были развешаны красные и зеленые гирлянды. Невысокая ограда заскрипела, колокольчик, который он прикрепил к ней, громко зазвенел, когда он толкнул её и сделал несколько шагов к своей двери; руки онемели -- он возился с ключами и не мог как следует вставить их в замок. После долгих ругательств и слёз, он открыл дверь, и его наконец встретило тепло, оранжевый свет и громкий лай. Джеймс понятия не имел, что это за порода -- он нашел его ещё щенком, когда путешествовал с рюкзаком по Восточной Европе; теперь же это был большой чёрный пёс, выглядевший довольно устрашающе, хотя на самом деле он был милым, послушным и проводил как можно больше времени на коленях у Джеймса, пусть он и был слишком большим для этого. — Привет, Бродяга, — его голос надломился, и из глубины его души вырвалась еще одна серия истерических рыданий.