Всю тоску развеет ветер

элли на маковом поле – «давай уедем»

Море. Что-то большое. Что-то загадочное. Что-то невыразимо прекрасное. Необъятное настолько, что глаза начинает слепить от бесконечной пронзительной синевы. Грозное, опасное, прячущее в себе сотню тайн, но в то же время невыносимо притягивающее. Нежное и гостеприимное, играющее бликами солнца и всевозможными цветами в хорошую погоду; злое и одинокое, бездонно-тёмное в плохую. Сокрушающее слабых и принимающее только таких же, как оно само –смелых, сильных и свободных. Именно так Кевин представлял себе море, когда перед сном слушал мамины рассказы о нём. Его голова лежала на коленях Кейли, а её тёплые пальцы ласково перебирали волосы сына (эти воспоминания остались в памяти Кевина полурасплывчатыми облаками-картинками, но он всё ещё знает, что эти воспоминания у него точно были). Именно так Кевин представлял себе море, когда видел его обрывочные изображения на страницах книг, которые ему позволялось читать в Гнезде. Именно так Кевин представлял себе море, когда Жан тихо шептал ему о нём ночью, утыкаясь Кевину в шею. Жан всегда рассказывал с такой страстью и энергией, которая могла быть только у человека, который был в описываемом месте. Он говорил Кевину, как приятно морской песок прилипает к ступням; как ласково волны щекочут щиколотки, когда делаешь всего два шага навстречу воде; как задорно солёный ветер треплет волосы. Но в моменты повествования о море взгляд Жана блестел не только огнём, но ещё и какой-то нестерпимой, гложущей, словно чувство голода, тоской. И оно было понятно, ведь Жан четырнадцать лет своей жизни провёл в Марселе. Рядом с морем. Он мог ходить туда каждый день. Подумать только. Кевину, никогда не видевшему море вживую и большую часть своей жизни запертому в равнодушных чёрных стенах, подобное казалось невозможным. Если бы ему было доступно это – всего лишь одно желание, постоянно находиться рядом с морем, дышать сладким морским воздухом, воздухом свободы, – Кевин бы больше никогда ни о чём не просил. Человека, оторвавшего Жана от моря, Кевин считал монстром, и даже однажды сказал ему об этом, на что Жан лишь усмехнулся и произнёс: – Но, Кевин, если бы мой отец не продал меня клану Морияма, мы бы никогда не встретились. На такое у Кевина не нашлось разумного ответа, поэтому он неловко захлопнул рот и тут же почувствовал жар на ушах. Жан, заметив это, рассмеялся, и его смех, который Кевин с каждым днём слышал всё реже и реже, стал причиной того, почему жар с ушей юноши переполз на щёки.

***

Кевин считал, что глаза Жана похожи на море, но никогда не мог набраться смелости и сказать ему это вслух – так что приходилось держать при себе это собой же открытое и плотно засевшее в мыслях осознание, украдкой рассматривая лицо Жана в те редкие минуты, когда им удавалось побыть рядом без посторонних. Острый подбородок, высокие скулы, нос с едва заметной горбинкой. Чёрные, как смоль – или как воронье перо – кудри, спадающие на лоб и слегка путающиеся с ресницами. Тонкие, почти всегда напряжённые губы, царапины на щеках. Красивый-красивый-красивый.

***

В глазах Жана разливается самое невероятное, неописуемой бирюзы море, когда они впервые целуются. В его глазах бурлят волны, вспениваясь и поднимаясь, и Кевин чувствует, как начинает дрожать собственное тело. Горячие руки Жана забираются ему под футболку, оглаживают рёбра, пока Кевин зарывается пальцами в кудрявые волосы и тонет, тонет, тонет в серо-голубых глазах напротив.

***

Однажды Кевин замечает, что море в глазах Жана потухло. Обмелело. Высохло под беспощадным солнцем. Это происходит вечером, когда Жан вдруг почему-то возвращается намного позднее обычного. Кевин хочет спросить у него, что случилось; хочет прикоснуться к нему, притянуть к себе, но достаточно одного взгляда в широко распахнутые, застывшие в каком-то немом ужасе погасшие глаза, чтобы Кевину вдруг стало тяжело дышать. Он видит, как у Жана подрагивают ноги, как он закрывает рукой правую сторону шеи и идёт мимо Кевина к кровати, с несвойственным для него трудом хватаясь за стенку. Кевин хочет предложить ему помощь, но не слышит собственного голоса: кажется, из его рта вылетает только какой-то жалобный, бесполезный писк, крайне отдалённо напоминающий человеческую речь. В эту ночь они не спят рядом, держась за руки, как бывало обычно, как бывало всегда. В эту ночь Жан вообще не говорит ни слова. Он без движения лежит на своей кровате, сжавшись в калачик и отвернувшись к стене. А Кевин не знает, что ему сказать, и лежит без сна всю ночь, с каждым чужим всхлипом ощущая, как от сердца откалывается кусочек.

***

Нет больше моря. Кевин самостоятельно осушает его, когда открывает рот и просит Жана помочь. Когда раскрывает перед Рико все карты, которые они так бережно скрывали много лет, и жертвует Жаном ради себя. Ради себя и своей игры в экси. Бега по полю с чёртовой деревянной клюшкой. Слова прощания даются легко, побег же даётся ещё легче. Его накроет позже – Кевин в этом уверен. Его и накрывает – в квартире у Ваймака, когда из холодильника хозяина пропадает весь алкоголь, и Кевин сам не замечает – да и не хочет замечать, если честно – что он пьёт. Нет, даже не пьёт, заливает в себя, именно заливает, потому что иначе эту боль не заглушить, иначе она сожрёт его заживо. Все убеждения в том, что так будет лучше, что это единственный выход, который у него остался, гаснут, как спичечные огоньки. Кевину кажется, что ещё чуть-чуть – и он умрёт от чувства вины. Буквально. Литры алкоголя не помогают, а лишь усугубляют его состояние, ведь они ещё сильнее напоминают Кевину о холодной ноющей пустоте в его груди, жуткой пустоте, которую теперь ничем не заполнить.

***

Кевин смотрит на Жана впервые спустя полтора года. Смотрит – и не узнаёт его. Не узнаёт родное лицо, теперь измученное и изувеченное шрамами. Не узнаёт родные серо-голубые глаза, не находит в них больше ничего, кроме выжженого пепла. Кевину кажется, что у него разрывается сердце, но он не может отвести взгляд – не имеет права. Его собственные глаза сейчас, наверное, напоминают глаза побитой, проигравшей собаки, пришедшей к хозяину вымаливать прощение. Кевин не слышит, как губы начинают шептать едва слышные извинения, потому что бешеное биение сердца превращается в единый режущий уши звук, какой бывает у аппаратов в больницах. Кевин не помнит, в какой момент его голос из полуживого шептания превращается в рыдания. Кевин не помнит, в какой момент он бросается к Жану, забыв обо всём, падает на колени и цепляется пальцами за его футболку так, будто стоит ему слегка ослабить хватку – и он снова потеряет Жана. И пусть Жан теперь ненавидит его, пусть он оттолкнёт его, разозлится на него, пусть- Жану необязательно продолжать любить его. Но Кевин попросит у Жана прощения и в последний раз скажет, как любит его (и всегда будет любить). Из болезненного приступа отчаянья, страха и самоненависти вырывает нежное, такое знакомое прикосновение пальцев к голове. Жан неспеша, ласково перебирает его пряди. Так, словно между ними ещё не всё кончено. Словно Кевин никогда не уходил и не бросал Жана одного в аду, обрёкши на страдания своим эгоизмом, трусостью и слабостью. Словно у них ещё есть шанс на будущее. И Кевин перестаёт дышать. Осознание, что Жан всё ещё любит его, продолжает любить несмотря на все его провалы, накатывает безудержной волной. Кевин перехватывает пальцы Жана, целует их, окропляя слезами, и поднимает глаза. Он снова видит море в глазах Жана.

***

Кевин вдыхает полной грудью, кажется, впервые за двадцать один год своей жизни. Кевину больше не мерещится запах крови – его вытесняет запах солёного ветра. Кевин наконец понимает, что значит выражение «хочется закричать от счастья»: он стоит босыми ногами на песке, он специально снял обувь, и море – вот оно, раскинулось перед ним необъятной синевой; Кевина больше ничто не тревожит, ничто не лежит тяжким камнем на сердце, придавливая к земле; он чувствует только счастье, всепоглощающее счастье; Кевин готов обнять и простить весь мир, что был к ним так жесток и беспощаден. Восходящее солнце растекается по горизонту расплавленным янтарём, лучами сверкая в глазах Жана. Кевин не осознаёт, что смотрит на него до тех пор, пока Жан сам не поворачивается к нему. Поворачивается и широко улыбается. А потом произносит следующее: – Всегда мечтал услышать, как ты смеёшься. И тут Кевин внезапно понимает, что он смеётся, да, действительно смеётся. Это такой смех, который может быть только у бесконечно счастливого человека. Да и невозможно не быть счастливым сейчас, глядя на море, увидеть которое мечтал всю жизнь, и держа за руку человека, которого зовёшь своей любовью. Смеётся и Жан, крепче переплетая пальцы Кевина со своими. Они стоят на берегу моря, смеясь и держась за руки. Счастливые, не покорённые и несломленные. Свободные. Теперь свободные.