...
12 декабря 2024 г., 12:01
Тебе слишком страшно, чтобы открыть глаза. Слишком страшно закричать, потому, что ОН услышит. У этого существа нет имени, нет плоти. Только ощущение бесконтрольного и бесконечного ужаса, который поглощает тебя целиком и полностью.
Белые стены палаты психиатрической лечебницы невыносимо давят на глаза. Я жмурюсь, от солнечного света, пробивающегося через окно. Прошлая ночь не войдёт в список лучших. ОН снова приходил. Сжимал моё горло, говорил на ухо много ужасных вещей, говорил, что бы сделал со мной, попади я в его власть. Я билась головой о подушку, колотила кулаками по своей голове в жалких попытках заглушить его пронизывающий голос. Но он лишь смеялся, матерился и радовался моему бессилию. Под утро я очнулась у стены, с разбитой головой. Это был не первый раз, но возможно последний, потому что я так больше не могу.
Лечащий врач диагностировал параноидальную форму шизофрении с эпизодическим типом течения. Этот диагноз устроил моих родителей. Бедные папа и мама. Они больше не могли справляться с моими приступами и вспышками и аутоагрессии. А ОН всё шептал на ухо, что родители меня не любят, что мама не хотела меня рожать, что она мечтала о карьере, а я всё испортила, что папа женился на маме, потому, что боялся осуждения общества. Я слушала его, слушала, пока всё же не решилась спросить у матери, так ли это. Она промолчала и снова ушла в свою «скорлупу», в которой по обыкновению пряталась от меня.
Меня. Своей собственной дочери. Она боялась. Возможно, не зря. В один из дней, когда я была особенно буйной, они с отцом связали меня. Мне было больно, а ОН словно царапал мою черепную коробку изнутри. Я слышала только «убей, убей, убей». Долгие часы, лишь одно это слово. И я бы сделала это, лишь бы ОН замолчал. Я пыталась молиться, проговаривали про себя всё, что знала и помнила с детства, и мне помогало, но лишь на короткий период, и стоило мне расслабиться хоть на секунду снова «убей, убей, убей».
Спустя какое-то время, когда отец снял верёвки, я была настолько обессилена, что просто спала долгие-долгие часы, видя во сне смерть родителей. Я просыпалась уже уставшая и измотанная. У меня не было сил даже сходить в душ или поесть. Мама купала меня, словно мне было не двадцать лет, а пять. Я видела, как забота в её взгляде постепенно перемешивалась с жалостью и отвращением.
Однажды, когда папа был на работе, я, после очередной мучительной ночи вышла на кухню, выпить воды. Было раннее утро, и вместо чашки моя рука потянулась к ножу. Я вертела его, изучала, касаясь дрожащими пальцами острого лезвия.
«Убей, убей, убей», -тихий, почти неслышный шёпот, словно кто-то стоит за спиной.
Волосы на затылке встали дыбом, и я крепче сжала нож в руке. Набатом в голове, усиливаясь с каждой секундой, голос становился громче и требовательнее.
– Заткнись! – закричала я, вставив нож впереди себя. Холодный, липкий пот пополз по спине, живот скручивало от страха.
«А я всё ждал, когда же ты мне ответишь, малышка!» – произнёс голос с совершенно иной интонацией, словно… Знал меня сто лет. Это вселило ещё больший ужас.
«Что тебе нужно?» – казалось, я произнесла это вслух, но нет. Фраза прозвучала в моей голове.
«Я пришёл за тобой, малышка!» – сладко, словно влюблённый, проговорил голос.
«Кто ты такой, чёрт возьми?!» – мысленно кричала я. «Вот, ты почти угадала, хотя нас часто путают, но людям прост тельно. В их жалких головушках мало что верно».
«Ты… Демон?» – единственный логичный ответ всплыл в моём воспалённом и отравленном сознании.
«Думай так, малышка, если хочешь»,– хихикнул голос, а я лишь крепче сжала нож.
– Исчезни! – дрожащим от напряжения и страха голосом прошептала я. В висках с силой запульсировала острая боль, и нож со звонком упал на кухонный кафель.
«Только после тебя, малышка», – голос расхохотался так, резонируя в черепной коробке, что потемнело в глазах.
– Я не сдамся, – прошипела я, внезапно обретая решимость.
«Увидим, малышка», – ласково прошептал голос и боль возобновилась с новой силой.
Моего плеча коснулась рука, и я вздрогнув, резко развернулась, полоснув ножом. Мама вскрикнула, отшатнулась, глядя на меня в шоке и непонимании.
– Что ты делаешь?! – закричала она, хватаясь за грудь, где уже красовался глубокий порез.
– Я не хотела, – слёзы навернулись на глаза.
«Хотела», – тихий шёпот.
– Хотела, – зло бросила мама, отпрянув. – Мам, – я протянула руку, ту, что была без ножа.
– Не приближайся, просто уйди в свою комнату, – мама пятясь, отходила от меня подальше.
Очень медленно я положила нож на стол, разделяющий нас, и побрела в свою комнату, ставшую для меня и спасением и тюрьмой.
***
Пробуждение больше не приносило облегчения. Напротив, не очнись я, всем стало бы легче. Открыв глаза, я увидела двух санитаров. Они были сильными, крепкими, наученными усмирять буйных, но я ведь не такая. «Такая»,– тихий шёпот. Если мне казалось, что ад был внутри, то с поступлением в лечебницу, он начался и снаружи. Был в моём отделении один санитар. Я не помнила его имени, даже лица, всё это было и неважно. Однажды ночью он пришёл в мою палату. Я была привязана к постели ремнями, чтобы не смогла навредить ни себе, ни другим. Молча, не произнося ни слова, он снял штаны, задрал больничную ночную рубашку и грубо взял меня. Вколачивался в меня с силой и жестокостью, но так, чтобы не осталось следов. Очевидно, что он проделывал подобные вещи много раз. И поскольку до сих пор работал в данном учреждении, значит так и остался не пойманным. «Тебе ведь понравилось? Знаю, что понравилось. Все тайны твоей грязной душонки открыты для меня» – тихий шёпот. Я никогда не отвечала на этот шёпот. Если я начну с ним разговаривать, то ОН обретёт ещё большую власть надо мной. Санитар приходил почти каждую ночь, когда я была пристёгнута к постели. Я не сопротивлялась, представляла, как убиваю его. Кромсаю его грудь и живот, как его кишки вываливаются наружу, а в конце, я отрезаю его член и запихиваю туда же, к его внутренностям. Эта картина успокаивала меня. Каждый раз, как она всплывала, в моём сознании я слышала тихий шёпот. «Моя умница». Не знаю сколько времени прошло, но осень за окном сменилась зимой, и меня стали выпускать во двор. Одним особенно морозным зимним утром, когда санитар, присматривающий за пациентами отвернулся, я спряталась за массивной колонной, прошмыгнула в здание клиники, и по пожарной лестнице поднялась на крышу. О, как же там было хорошо. Тишина, покой, свобода. «Прыгай, и всё кончится», – тихий шёпот. – Не кончится, – бросила я куда-то через плечо, понимая, что там никого нет. Никого из плоти и крови. Всё же, встав на край карниза я бросила взгляд наверх, хотя тянуло посмотреть вниз. Неведомая сила качала меня из стороны в сторону. «Прыгай, и всё закончится», – тихий шёпот. – Ну-ка, иди сюда, – сильные руки обхватили мои плечи и с силой дёрнули назад. Я упала в снег и немигающим взглядом уставилась в серое зимнее небо. Где-то в вышине кружили чёрные силуэты ворон, словно я была на кладбище своей жалкой жизни. – Поднимайся, – рывком поставив меня на ноги человек в белом халате развернул меня к себе, – жить надоело? Я сфокусировала внимание на лице, но не видела ничего кроме его голубых как летнее небо глаз. – Прошу прощения, доктор, – проговорила я, еле ворочая языком. – Давай вернём тебя в палату, – мягким голосом сказал человек, и приобняв за плечи отвёл в мою клетку. Меня снова пристегнули, и без присмотра я больше не гуляла. Вернулись ремни, вернулся санитар, вернулись мысли об уничтожении этого человека. В те редкие часы, когда я не была под препаратами и могла ясно мыслить, я была в зале со всеми пациентами. Кто-то сидел с отсутствующим видом, кто-то раскачивался вперёд-назад. Я бродила из угла в угол, не находя себе места ни в одном из них. В дверном проёме появился мужчина и я сразу поняла кто это. Он снял меня с крыши. Его взгляд остановился на мне, задержался на пару секунд и переключился на других пациентов. «Неужели, понравился?» – слышу в голове насмешливый голос. Старательно игнорирую его, и прислоняюсь спиной к дальней стене. Оттуда мне видно всех и каждого. Закрываю глаза всего лишь на миг, а открыв, вижу как каждый, кто только что стоял на своих двоих, лежит в луже крови. Кто-то стонет, держась за окровавленные конечности. В немом ужасе раскрываю рот, но звука нет, только надрыв грудной клетки. Глаза опускаются к ногам, а врач, спасший меня лежит, его грудь в области сердца вспорота, с раны хлещет кровь. Он хватает меня за штаны, оставляя кровавые отпечатки. – За что? – хрипит доктор, и с его рта вытекает вязкая струйка крови. Отшатываюсь и падаю навзничь. Сжимаю голову руками и кричу, что есть сил. Сквозь собственный крик слышу пронзительный смех демона. Он заливается, будто ничего веселее не видел. Распахиваю глаза и вижу, как меня держат двое санитар, третий вкалывает мне что-то в вену. Мрак сгущается вокруг меня, пока не поглощает полностью. Толчок, боль, толчок, боль, боль, толчок. Я не открываю глаза, потому что знаю, что происходит. «Я могу тебе помочь», – тихий шёпот. «Ты не помогаешь», – отвечаю я, и жмурюсь сильнее. «Я могу сделать так, что это всё закончится, мы ведь не чужие, столько лет вместе», – шёпот стал настойчивее. «О чём ты?» «Тебе было семь лет, ты бросила камень в голову той девочке, что дразнила тебя в школе, помнишь?» – словно неразумному ребёнку объяснял демон. «Я не хотела этого, я была ребёнком» – жалкое оправдание. «Хотела, малышка. Зло уже было в твоём сердце. Знаешь, что произошло с той девочкой? Ты попала точно в цель, и она стала «овощем», а лучше бы умерла. Тогда твой любимы Бог забрал её к себе на облачко, а так, придётся помучиться. Её мама слегла от горя, отец ушёл из семьи, и девочку отдали в интернат для таких же сломанных игрушек, как она», – чеканя каждое слово говорил демон, вбивая по гвоздю в мой мозг. «Я тебе не верю». «Тогда-то ты и стала моей, моя убийца маленькая , но сейчас, ты невиновна, и я могу всё прекратить», – самодовольно проговорил демон, и я поняла, что меня больше никто не спасёт, а я и не заслуживаю его – пресловутого спасения. «Как?» – толчки стали грубее, сильнее, запястья и лодыжки в кожаных ремнях натирали, причиняя дополнительную боль. «Ты знаешь, малышка, я показал тебе», – вкрадчиво произносит демон, и давление в голове увеличивается. Боль между ног почти нестерпимая и я мысленно молюсь в последний раз. «Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище моё и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение – истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днём, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится: только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым. Ибо ты сказал: «Господь – упование моё»; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим; не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; ибо Ангелам Своим заповедает о тебе – охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнёшься о камень ногою твоею; на аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона. «За то, что он возлюбил Меня, избавлю его; защищу его, потому что он познал имя Моё. Воззовёт ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Моё». Плачу, слёзы текут из глаз, стекая в уши, за шиворот. «Для чего ты молишься?»– шёпот стал как никогда серьёзен. «Господь защитит меня, он простит»,– отвечаю, не веря в собственные слова. «Да, Он всегда всё прощает, но не облегчает боли, а я могу», – голос демона в сознании стал покровительственным. «Какова цена?» «Твоя бессмертная душа». «Не много ли ты просишь?» – спрашиваю я, и чувствую ещё один болезненный толчок санитара. «Решай, решай, решай» – шёпот усиливался с каждой секундой, с каждым новым толчком. – Убей, – произношу я вслух, и распахиваю глаза.***
Раннее утро озарило палату девушки. Она мирно спала в постели, связанная по рукам и ногам, на губах играла улыбка. На ней лежал мужчина, с раскрытыми от ужаса глазами. Живот его был вспорот, гениталии отрезаны. На постели рядом с девушкой лежали внутренности санитара. Солнце пробивалось сквозь плотную пелену тяжёлых зимних туч. Последнее солнце её оставшейся жизни.
