Et custodire sanam et infirmam.

— Как он? — Ничего не ел. — Дима хмурится, и Отто вздыхает, разводя руками: — Я пытался. Заменив вздох усмешкой, парень кивает: — Не переживай, что я, Августа не знаю? Тяжелая резная дверь приоткрывается без единого скрипа, в доме все идеально, все сделано для их комфорта, — его и вот этого прекрасного, разметавшегося по постели и насквозь больного мужчины, который сейчас крепко спит. Чтобы понять это, необязательно даже приближаться, — хватает одного взгляда на погасший позвоночник. Вот и хорошо, пусть спит, как раз будет время приготовить им ужин. Простывший Август ван дер Хольт бывал невыносим. Столкнувшись с ним впервые, Дима глазам своим не поверил. Лейтенант Дмитрий Дубин, как и многие в отделе, как и многие в России, в основном переносил простуду на ногах и работе. Оглушительно шмыгал носом и гнусавил в телефонных разговорах, обматывался шарфом по самые глаза, кутался поплотнее в кардиган, безуспешно пытаясь сдержать кашель, и заливал в себя литры чая с лимоном и медом, настолько обжигающего, что оставлял ожоги на языке и слизистых. Не брать же больничный при температуре тридцать восемь? А уж при жалких тридцати семи — тем более. Вот если тридцать девять, — уже хуже, можно пару дней отлежаться. Ван дер Хольт — из тех, о ком рассказывают анекдоты: он умирал уже при тридцати семи. Август, с исполосованной кожей, вживленным в живую плоть металлом, стоически переносил любые травмы и ушибы, обслуживание позвоночника, редкие, но сильные спинные боли, но малейшая простуда сбивает его с ног. В отличие от анекдотических мужчин он не жалуется и не капризничает, не порывается писать завещание, и Дима не сразу понял и прочувствовал, насколько ему действительно плохо даже от обычного насморка. От заложенности носа Хольт злился, рычал на всех, бесился, если не помогали назальные спреи и нельзя было прийти в норму не-мед-лен-но. Нежелание есть неудивительно — Дима тоже не испытывал аппетита во время болезни, но при этом осознавал необходимость поесть, организму нужны силы, чтобы бороться с болезнью и восстанавливаться. И ведь Августу даже не нужно утруждать себя готовкой, покупкой продуктов, заказом готовой еды — целая команда поваров к его услугам. Приготовят любое блюдо любой кухни. Неукоснительно Хольт соблюдал только правила приема лекарств, пытаясь выздороветь как можно быстрее. Но весь персонал, когда тот болел, предпочитал прятаться, и даже Отто старался не отсвечивать лишний раз. Предложить еду простуженному боссу… сродни подвигу, Дима оценил. Раньше Хольт вообще орал на всех, швырялся вещами и взрывал электроприборы, выплевывая легкие. С тех пор, как они стали жить вместе, персонал смог перевести дыхание — мужчина максимум метал молнии из глаз и никого к себе не подпускал, кроме Димы. Дима был в шоке, когда, впервые увидев его простуженного, шмыгающего красным сопливым носом, в участке над бумагами, Хольт побледнел так сильно, словно не простуду увидел, а огнестрел в двух дюймах от сердца. Буквально сгреб в охапку и силой утащил домой. Где-то тогда Дубин впервые ощутил, насколько тот сильный, попробовав сопротивляться, — Август скрутил его почти играючи, без особых проблем, еще и достаточно изящно, чтобы его потом не полоскали насмешками ближайшие полгода. Дима, конечно, сопротивлялся не в полную силу, но и Август тоже выложился не по полной. А после они впервые серьезно поссорились. Дима все понял, когда впервые за их отношения простыл Август. Заложенный нос лишал его способности адекватно соображать, он не мог глотать, спать, разговаривать, работать, читать, — да почти ничего не мог. Кашель был немногим лучше, он хотя бы не отключал мозг, но регулярное выплевывание легких пушистости Хольту не добавляло. Легче всего тот как раз переносил высокую температуру без кашля и насморка: сбил на градус — уже можно летать и рваться работать. А еще во время болезни Август чувствовал себя совершенно разбитым, уязвимым и ненавидел как само состояние, так и всех вокруг, включая собственную беспомощность. И, конечно, никому это не показывал и не разрешал приближаться. Август был даже готов если не разъезжаться, то убегать болеть в какие-то другие комнаты. Причем, когда заболевал сам Дима, он почти принудительно отправлял его на больничный, заботился по полной и делал все для него. А на робкие «заразишься» опалял огненным взглядом, выразительно фыркал и целовал, помогая ночами сменить промокшую от пота пижаму и собственноручно перестилая влажную постель. И единственная еда, от которой Август не отказывался ни при каких условиях, — та, что готовил ему Дима. Повар он даже близко не гениальный, но Август всегда нахваливал его блюда. Наверное, ценил, скорее, усилия, и от приготовленных Димой блюд ему не позволяла отказываться совесть. Во время простуды Дима этим беззастенчиво пользовался. — Здравствуйте, Дмитрий. — Дима, пожалуйста, — Дима улыбается. — Идите отдыхать, я сам приготовлю ужин. — Давайте я помогу? — Учует! — Дима смеется. Все его рецепты легкие и незамысловатые, от мамы, обычная домашняя кухня простой семьи. Повторить любое такое блюдо не составит труда — именно это и сделали как-то в попытках накормить простывшего Хольта, пока он сам был в командировке. И лучше бы тот просто закатил грандиозный скандал, — ван дер Хольт оскорбился настолько, что еще месяц никто не мог спокойно работать. — Я только помогу с овощами, так будет быстрее. Сырный суп? — Да. — Тогда еще подготовлю сухарики. В четыре руки действительно получается намного быстрее. Дима прощается с поваром и не упоминает о том, что в самом мерзком состоянии Хольт может доебаться даже до идеально ровной овощной нарезки, предпочитая кривое Димино крошево. Впрочем, есть будет, а именно это сейчас и нужно. К его возвращению Август уже не спит, распластался по кровати, уныло уткнувшись в подушку. — Привет, родной. — Дима ставит суп на тумбочку, склоняется и прижимается губами к уголку приоткрытого рта. — Сейчас ужинать будем. — Я не голоден. Голос хриплый, гнусавый и мрачный. Ничего необычного. — Я знаю, но у меня сырный суп. С сухариками. Сырный суп — это его секретное оружие, любимый Хольтовский суп, перед которым тот не сможет устоять. — Твой? — Конечно, мой. Попробовал бы я накормить тебя чужим супом… Пока Август со вздохом садится, возвышаясь завернутым в одеяло холмиком, Дима неторопливо переодевается в домашнее. За это время как раз суп остынет — Август не ест очень горячую пищу — и он прекрасно знает, что любимые карие глаза сейчас следят за ним неотрывно. Они оба не упускают шанса полюбоваться друг другом. Он расстегивает кобуру, снимает рубашку и бронежилет после сегодняшних учений, несколькими интенсивными движениями разминает плечи, и слышит возмущенный вздох. Да, он тоже хотел бы, чтобы его сейчас раздевал Август… Жалко звякнувшая пряжка ремня сигнализирует, что брюки все-таки долетели до кресла, а вот рубашкодержатели он расстегивает максимально медленно. Он тащится по Августовским подтяжкам для носков, а Август — по этим штукам. — Дима… — Что угодно, Ави. Ему самому хотелось бы раздеться полностью, раздеть Августа и просто обниматься сто часов кожа к коже. А может, и не только обниматься… Но сейчас их ждут домашние штаны, футболка и две тарелки супа, который они едят прямо на кровати. С каждой следующей ложкой Август все больше мрачнеет, потому что ему с новой силой закладывает нос. — Спасибо, — Август ввинчивается под одеяло и укрывается с головой. Дима убирает посуду, присаживается на край кровати и гладит лодыжку через слои ткани. Мог бы — себе бы забрал его насморк, честное слово. Его тоже бесило такое состояние, но все-таки он переносил недомогания легче. — Я хочу побыть один, — глухо вещает одеяло. — Хорошо. А я побуду с тобой, пока ты один. Дима вытягивается рядом так, чтобы не мешать Хольту, и открывает книгу. Эту фразу он как-то случайно ляпнул в ответ, когда в очередной раз Август пытался сбежать от него. Если бы тот действительно хотел побыть один, — не вопрос. Многим иной раз нужно личное пространство. Проблема в том, что Хольт не хотел остаться один, — просто не хотел, чтобы его таким видели. Даже он. Да особенно он! Для него Август хотел быть максимально крутым и идеальным. Разбирались они с этими желаниями и страхами долго, и все равно те порой врывались в их жизнь. Им рядом легче. Всегда. И он понимает нежелание демонстрировать свои слабости как никто другой — Хольту хочется соответствовать. Все его рубашки, костюмы, волосок к волоску… И он любит его, каким бы Дима ни был. Любым любит.  Растрепанным. Помятым. Раздраженным. Всегда на его стороне и всегда поддерживает, даже если приходится сидеть с ним над отчетами заполночь. А вот сам помощь принимает с трудом, но старается. Поэтому через десять минут он раскрывается, а еще через двадцать, когда нос хоть как-то начинает дышать, подползает ближе, утыкается носом в бок куда-то под ребра и обвивает обеими руками бедро, прижимая к себе, как ребенок — мягкую игрушку. — Как ты? — Дима мягко гладит взъерошенные волосы и проверяет температуру на ощупь. Ну, хотя бы жара нет. — Бывало хуже, — честно признается Хольт после паузы. Да, если было бы совсем плохо, есть бы он не смог. — Но все равно мерзко… Орал на Отто сегодня? — Не орал я ни на кого, — недовольное дыхание согревает кожу через футболку. Дима протягивает Августу бальзам для губ. Когда тот дышал только ртом, его обычно мягкие губы высыхали до кровавых ошметков. Сейчас пока торчат только сухие лохмотья, но стоит Августу, например, улыбнуться, тонкая кожа потрескается. И, если бы не его нос, Дима бы сейчас целовал эти иссушенные губы. Смягчал бы — не жестким стиком, а нежными касаниями. Мужчина с сожалением выпускает его ногу, наносит бальзам несколькими толстыми слоями на губы и вокруг них. Дима уверен, он прекрасно помнит, что было, когда губы все-таки потрескались. Сколько дней им тогда приходилось обходиться без поцелуев и нормальной еды. Хольт прячет тюбик под подушку, после чего снова обнимает бедро, прижимаясь щекой к футболке.  — Отдыхай. И все-таки жаль, что не дотянуться его поцеловать, хотя бы просто легонько, но в губы. Но Дима знает, что тоже скоро отрубится, скорее всего, — день был долгим и сложным. А потом они все равно оба переползут друг к другу в объятия. Потому что вдвоем им лучше. Всегда.