Would you say "yes"?

бакуго кацуки — человек привычки. бакуго кацуки — стратег и тактик. бакуго кацуки — продуман от самого начала до смутного размытого конца. по крайней мере, это то что он думал. вся его жизнь один это большой, продуманный и громоздкий план, состоящий из списков поменьше, чтобы сформировать четкий алгоритм существования, который приведет его к желаемому. план, с нагроможением пунктов, стикерами пометок, занимающих всю его черепную коробку, десятками таймеров и сотнями номеров, тщательно расставленых под каждой помеченой целью. и все это ради одного: стать лучшим. кацуки расписал в своей жизни все, абсолютно все, с самого детства, следуя своему распорядку неустанно с упрямостью осла и терпением тибетского монаха. и ничто, не колебало его, он следовал расписанию пусть хоть начнется армаггедон, кацуки все равно ляжет спать в полдевятого вечера и проснётся в пять утра словно по будильнику. это началось через год, как он получил свою причуду. тогда, на его ладонях едва ли сверкали искры с тихим шумом, похожим на треск бенгальского огня. ничего слишком впечатляющего, сказал бы семнадетилетний кацуки, но пятилетний он, очарованный собственной силой и возможностями, уже знал, что эта способность, эти совсем еще крошечные искры, были созданы для героя. и не просто какого-то там, а самого сильного, уверенного и крутого. лучшего героя. героя, которым он станет. кацуки был заворожен мыслью, что он сможет однажды быть таким как те самые известные, сильные, смелые и крутые герои из телевизора, которых он видел в новостях и в интернете. его маленький детский мозг уже видел себя, стоящего на пьедестале, среди десятки лучших про героев японии, перед самим всемогущим, признающим его, с той самой широкой улыбкой символа мира, разводящим руки для объятий перед благоговеющей толпой. «ты превзошёл меня, бакуго кацуки!» — мечтал он перед сном, почти видя сцену за веками и слыша раскатистый голос своего кумира в ушах отдаленным эхом. — «ты лучший герой! ты новый символ мира!» и именно поэтому, когда отец, гладя его по голове, уговаривал его лечь спать в восемь вечера, а не играть со своей причудой («это не игра, а тренировка, папа! чтобы стать героем!») на диване в гостиной, едва не поджарив обивку, его слова стали тем самым толчком к рождению кацуки, которого все знают сейчас. «героям важно следовать распорядку дня, цуки,» — мягким и тихим голосом, — который всегда привлекал внимание кацуки лучше, чем крики, — говорил масару, улыбаясь заинтересованному малышу, ероша блондинистый ёжик его волос. — «чтобы быть сильными и всегда готовыми к тому чтобы спасать людей и побеждать злодеев, им нужно вовремя ложиться спать и полезно кушать. если хочешь быть героем, тебе тоже стоит это делать.» спустя многие многие годы, когда наивные детские мечты ушли, было очевидно, что этот разговор был не более чем уловкой, чтобы утихомирить энергичного ребёнка с неустойчивой причудой, чем настоящим правилом становления героя, но пятилетний кацуки этого не знал. он знал лишь что его папа никогда не врёт и очень, очень умный и зацепился за это. он был, почти, одержим мыслью о правильном распорядке. а потому на следующий же вечер, он дёргал отца за рукав кашемирового свитера, когда то готовил ужин, протягивая бумажный список, и прося подправить нужные пункты, чтобы он точно смог стать лучшим героем («не то чтобы мне было это нужно! я просто хотел прокон...проконсультроваться, вот!»). масару только рассмеялся, на упрямо-горделивый вид сына с уверенным заявлением протягивающим лист бумаги, закатал рукава и оставил их еду, зная, что ему не противостоять. этот вид, который был так похож на выражение что иногда носила его жена, спрашивающая его совета в готовке, — в которой была безнадёжно плоха, — уже после того, как сделала все по своему. мицуки никогда не была искусным поваром, особенно импровизатором, но вот упрямицей, да, была. была сполна, что, очевидно передалось и их сыну. и потому, посадив себе на колени ребёнка, бакуго-старший послушно составил подробный распорядок дня, которому семнадцетилетний Кацуки следует до сих пор, вот уже почти двенадцать лет. [и, пусть никто об этом не узнает, но тот самый список многолетней давности, полный неаккуратных детских, наивных слов и плавных гладких взрослых канзи, чуть более рациональных, все еще хранится в правом верхнем ящике тумбочки Кацуки, надёжно упакованный в водонепроницаемую обложку и скрытый за рядом книг.] итак, бакуго кацуки человек привычки, добровольно загнанный в рамки планов и умело вкручивающий расписание в свой организм стальными болтами. у него было четкое обозначение в какое время просыпаться, какие упражнения сделать в какое время дня. какую еду есть на завтрак, какие задачи и задания, он может позволить себе отодвинуть, для тренировок, а какие нужно начинать делать прямо в классе, после непосредственно того, как их задали. сколько времени отводить на отдых и в какое время уходить спать. отдельным списком были выходные, расписанные едва-ли не более подробно. в какой день недели и число месяца стирка, еженедельный поход за продуктами, тренировки, изучение вещей, которые потенциально ему пригодятся, как химия и физика. что уж говорить о том, что и планы тренировок у него тоже были. у бакуго был план на все свое время. и несмотря на все насмешки, что он получал, и удивленные возгласы, кацуки никогда не отступал от чёткого следования планов. и пусть, может быть этот план, изначально, и был всего лишь родительской уловкой, но он работал. и работал хорошо. кацуки практически никогда не чувствовал себя невыспавшимся или утомлённым. его вещи всегда были чистыми, работы и задания выполненными заранее, а приемы и движения, точно высчитаны с учётом химический свойств его причуды и физических законов природы. он всегда потреблял нужное количество калорий, держал свое тело в тонусе, уверенный в том, что именно сделает его тело здоровее и прочнее, а значит сильнее тоже. а еще, чёткий и проверенный временем план, помогал чрезмерно аналитического мозгу кацуки, не сойти с ума. нельзя было сказать что он был как де... изуку, вечно в мыслях, подмечающий каждую деталь и пылинку, полетевшую не в ту сторону, и гадающий почему. но он был внимательным. он замечал вещи. много вещей. он анализировал их, искал решения, если требовалось или от скуки. и, иногда, он просто не мог перестать замечать. иногда он просто не мог заставить свой мозг заткнуться, перестать обращаться внимание на малейшее изменение и искать причину, следствие, возможность. но списки помогали с этим. точнее их повторение и составление. это было не более чем набором случайных фактов, которые сегодня отличались от обычного, записанными на вырваном из тетради листе бумаги, но как только они переходили из головы кацуки на бумагу, они перестали его тревожить. было ли все это здорово? вероятно не очень, но это работало, и бакуго тоже все устраивало. до тех пор, пока его распорядок не нарушался. было почти смешно, как легко вся тяжёлая работа кацуки, множество лет постоянного повторяющегося ритма, привычной успокаивающей монотонности, быстро рухнули, ускользнули, как только реальная часть бытия в геройском деле, стала частью его жизни. даже раньше. когда говорили о героях, все имели ввиду улыбающихся и сильных защитников, истинных столбов общества и мира. но никто не упоминал кошмары, которые мешают спать, парализуя беспомощностью. никто не упоминал о бинтах и антиспетиках, чей запах был почти как запах дома. никто не упоминал о тяжелых воспоминаниях, жалящих ранах, о боли, о удушающей ярости, о тянущей вниз вине и страхе. о постоянном страхе, что твоих сил будет недостаточно, что ты облажаешься, что это исчезнет. о страхе потерять все, что у тебя есть. никто не упоминал о войне. войне со злодеями, войне с другими людьми и самим собой. в первый раз его распорядок нарушился после грязного злодея. он не мог нормально спать, не мог закрыть глаза даже на минуту, не чувствуя призрачного удушья, и парализующего чувства беспомощности в своих воспоминаниях. он едва мог вытепрпеть чужую жалость, новостные статьи в которых, пусть и не упоминалось его имя, но люди знали. они все равно знали что это был он и они жалели его, они фыркали наспешливо, мол «так ему и надо» и они говорили говорили говорили… но Кацуки справился с этим. он справился и с жалость, разгоняя её громкими криками и ругательствами. справтлся с чувством удушения и клаустрофобии, начал снова спать, тренироаться, есть, жить. вернулся к ритму. но случаи сбоя просто продолжали накапливаться снова и снова. USJ, тренировочный лагерь, похищение, провал экзамена, миссии заграницей, а потом. потом война. и режим. режима не стало. и да, все кончилось. все прошло, они справились. они выжили, выздоровели физически, восстанавливаются психически. они функционируют, учатся. живут. и кацуки все еще ложился в полдевятого вечера, просыпался в полпятого утра, шёл на обязательную пробежку, пил утренний смузи и делал свои задания наперёд, но теперь это больше не было так, как раньше. в нем больше не было того смысла, который Кацуки в него когда-то вкладывал. теперь он знал, какого это, быть героем. по-настоящему быть героем. и все его планы, списки, алгоритмы, рассчеты и расписания просто стали… неважными. они больше не имели такого смысла как и раньше. он все еще чётко следовал плану питания, тренировок и сна, все еще стирал свои вещи каждым вечером субботы и ходил за покупками в воскресенье утром, но теперь это было просто потому что это было здоровым образом жизни и для того, чтобы почувствовать что-то знакомое. чтобы хоть одна вещь в жизни, была постоянной, даже если и она тоже изменилась, пусть изменилась и в хорошую сторону. незаметно для самого себя, ещё до того, как все его строгие привычки стали тусклыми подобиями прошлого режима, в его расписание, неожиданно, вклинилось присутствие другого человека. это не должно было быть проблемой, учитывая что бакуго был, ну… бакуго, в его генетике заложено быть громким, его механизмом выживания было насилие [как над собой так и над другими], а стилем общения агрессия. но тодороки шото был надоедливым и упрямым ублюдком, едва ли не более упрямым, чем сам кацуки, что говорило о многом. яркий пример: однажды он появился на пороге комнаты кацуки с глазами дохлой рыбы и мордой-кирпичом, держа в руках лист с заданиями исправительного курса на геройскую лицензию, предлагая поработать вместе; бакуго, без толики стыда, захлопнул дверь перед его лицом, но мелочный идиот, сидел под дверью еще полчаса, вслух комментируя каждую строку задания, пока взбешенный кацуки не впустил его внутрь, а затем, как все было готово, выгнал, почти как кота за шкирку, надеясь, что это не повторится. но это повторилось. снова и снова, и где-то по пути, с ужасом, понял кацуки, это вошло в привычку. слышать тихий стук в дверь, в промежутке с шести до семи вечера и сидеть над заданиями вдвоём в, удивительно приятной, тишине, стало частью расписания. также, как и ехать вместе на поезде с дополнительных занятий для пересдачи экзамена, делить тихий поздний ужин, лишь изредка перекидываясь словами и, даже, сухими шутками. навещать привокзальный круглосуточный магазинчик чтобы побаловать уставшие тела вредными закусками или сладостями, спорить о калорийности продуктов и обсуждать вкусы мороженного. получать сообщения и глупые стикеры с котами. говорить друг с другом, открываться друг другу, наслаждаться присутсвием друг друга. а потом случилась первая битва войны и расписания кацуки просто не стало. привычки либо были подавлены и искривлены обезболивающим, страхом и яростью, либо мешали и он избавился от них самостоятельно. но вот если режима не стало, то от тодороки избавиться не получилось. он просто… остался. и более того, он активно искал компании кацуки, отказываясь уходить. в больнице, когда шото едва мог сказать два слова без кашля, а сам кацуки и дышал то, с попеременным успехом. когда они вернулись в общежитие академии, полной озлобленных гражданских, желающих слить злость на детях героях что их подвели. и даже когда письма глупого сбежавшего изуку были обнаружены, вместо того, чтобы в одиночестве обработать каждое слово, как он делал обычно, половинка ввалился в его комнату без приглашения, — и не был взорван, что явно указывало на прогресс их с кацуки общения, — с плоским выражением лица и указал на бумагу, глядя так, словно его взгляд был гвоздём, пришпилившим бабочку в рамке, а кацуки и был той самой бабочкой, которая отчаянно мает крыльями, хотя знает что сбежать уже не представляется возможным. -ты знал, — голос тодороки был спокойным, но твёрдым. не обвиняющим, не злым, не преданным. просто… смирившимся. казалось, ему прочто нужно было подтвердить для себя что-то, а не узнать, потому это не прозвучало как вопрос. шото просто констатировал очевидное, пусть и ставшее таковым только сейчас, но Кацуки все равно ответил. -да. -и мы вернём его, — и снова этот уверенный, не вопросительный тон. просто факт, плавающий в воздухе между ними двумя и преобразованный в слова, но снова Кацуки чувствовал себя обязанным ответить. -ещё бы. и тогда, привычка терпеть двухцветную шевелюру рядом с собой, переросла в необходимость хотя бы раз в несколько часов, целенаправленно искать, где находится половинка и проводить свое время с ним, потому что он понимал. он был другим. он знал что такое жизнь по расписанию и что с тобой может сделать его резкое нарушение. он понимал когда молчать и когда говорить. он понимал, как это [ненавидеть каждую секунду своего существования и бояться, так сильно что немеют ноги и на секунду обрывается стук сердца] быть одиноким. кацуки объяснял себе это тем, что просто привык к нему раньше, с тех самых исправительных курсов, и хотел чего-то стабильного, а пока, стабильным из всех возможных расписаний, было только время с тодороки. [он безопасен, с ним можно расслабиться, не злиться, он знает, он поймет.] и это было забавно, как никто не замечал их явную близость, пока изуку не вернулся в академию, а потом это шокировало всех, пусть и происходило под их носом. они тренировались вместе, — иногда спаррингуя иногда просто в одном общем пространстве, — они вместе завтракали и ужинали, придумывали планы битв и поиски изуку. а иногда, делили балкон темной ночью, среди сияющих звёзд и свежести, шепотом признаваясь в том, о чем при свете дня и подумать страшно. и, где-то по пути, — между ночными признаниями на балконе и празднованием собственного выживания в больнице, — вполне естественно их не-дружба, переросла в нечто более глубокое, трансформируя простое желание кацуки проводить время с тодороки, в желание обхватить шото руками и ногами, держа в своих объятиях, пока их сердцебиения не станут отражать друг друга, а конечности совсем не онемеют. каким-то образом, тодороки шото стал самой прочной и стабильной привычкой бакуго кацуки. а так, как бакуго кацуки был человеком привычки, то именно поэтому он лез на балкон этажом выше в полвторого ночи, чтобы провести очередную, ставшей привычной, бессонную ночь в наблюдении за звёздами, рядом с тодороки, уже ждущим его с теплым пледом и чаем, разогретым его причудой. -ты сегодня рано, — первое что произнёс шото, как только ноги бакуго устойчиво стояли на полу, спокойным, почти ничего не выражающим тоном голоса. однако это не было упреком, как можно было бы ожидать. у тодороки просто был талант произносить вещи не с той эмоциональной окраской как нужно, превращая то, что должно быть раздраженным замечанием, в мягкое беспокойство. это всегда запутывало кацуки, пока он не понял что практически все слова шото стоит воспринимать буквально, как они есть. он мог быть дерзким и саркастичным, иногда даже намеренно запутывающим, но это случалось редко и, чаще всего, с другими людьми. с незнакомцами, недоброжелателями, иногда с их друзьями, потому что шото мог и любил быть мелочным, а еще немного злым, потому что ему нравилось видеть недоумение на лицах, когда они пытаются понять серьезен ли он. но никогда с кацуки. с кацуки он всегда был так поразительно мягок и честен, что казалось, словно у него был рубильник, который заклинивал в присутствии бакуго. а может быть, все было абсолютно наоборот. кто знает, этих безумных тодороки. -сегодня я чувствую себя непредсказуемым, — фырнул кацуки, садясь на мягкую подушку и благодарно беря край мягкого пледа, заворачиваясь в него словго в рулет, прислоняясь своим боком к теплом боку другого. -стоит ли мне переживать за свою безопасность? — держа чашку с чаем обеими руками, поинтересовался тодороки, уже по привычке повышая температуру левой стороной, для комфорта бакуго. всего несколько градусов, но это тут же омыло кацуки знакомым чувством удовлетворения, расслабляя его напряжённые плечи, и заставляя промычать довольную бессмыслицу. -я бы сказал, что скорее переживать стоит за здравомыслие, но вспомнил с кем разговариваю, — протянул он лениво, удобно прижимаясь к шото, и кладя голову на его плечо, с бурлящим в груди незнакомым чувством. [безопасно, знакомо, тепло, мягко, мой мой мой]. в ответ на это, тодороки лишь закатил глаза и фыркнул в свой чай, предпочтя ничего на это не отвечать, тогда как ухмылка выросла на лице кацуки, когда он поднял голову. шото улыбался. «он выглядит красиво, вот так, в ночи, при свете луны,» — подумал кацуки, упираясь подбородком в плечо шото, вместо того, чтобы просто разглядывать небо. двухцветные волосы, короче чем раньше, были спутаны между собой, что означало предпринятые попытки сна, со стороны тодороки, а футболка немного помята, все по той же причине. с удовлетворением кацуки узнал в ней свою собственную футболку, которую оставил на прошлой такой «ночевке» в пользу мягкого свитера что шото ему одолжил. в тот день ему хотелось вылезти из своей собственной кожи, содрать её ногтями, освободив жужжащие нервным напряжением мышцы, и каждый предмет ощущался для его тела словно наждачная бумага, пока тодороки не предложил ему мягкую ткань, что райски отличалась от всего остального и приятно пахла кондиционером для белья. что-то сладкое, как персик или нечто в этом роде. бакуго уже и забыл, что стало с футболкой, сброшенной второпях, чтобы обернуть себя в ту нежную ткань, но теперь он знал куда подевался конкретно этот предмет одежды. а ещё, теперь, он знал что тодороки шото ему нужен. нет, он ему необходим. не как воздух. не как вода или еда. это не было острой болезненной и извращенной потребностью, это было больше чем примитивные необходимости и физиологические потретности тела. больше чем похоть, больше чем травматическое желание быть увиденным, желанным, любимым и принятым. это была даже не любовь, потому что это было больше. необъятное, тёплое чувство. желание быть рядом, холить, лелеять и заботиться, зная что в ответ получит то же самое. осознание не ударило по нему, не заставило вскочить и покраснеть, словно первокурсницу в день святого валентина. нет. это была плавная, почти ожидаемая мысль, вставшая на место, как кусочек паззла. недостающая частичка, которой ему все это время и не хватало, просто её нужно было дождаться. -ты ведь знаешь, что ты пялишься, да? — произнёс шото, тихо отпил еще чаю, и переводя взгляд гетерохромных глаз, на него, оставив звезды грустно меркнуть, утратив внимание столько прекрасного существа. -да. ты мне нравишься, — выскользнуло изо рта кацуки, без задней мысли. и даже при всей неожиданности от собственных сбежавших слов, он не чувствовал страха или волнения, он был спокоен. умиротворен даже. потому что это был шото. безопасный, мягкий и понимающий шото. с ним можно быть честным, ослабить броню, признаться в слабости. -ты мне тоже нравишься, — тодороки улыбнулся, с этим мягким изгибом губ, которые лишь недавно вспомнили, как правильно сложиться в настоящую улыбку. кацуки любил это, видеть как ледяной мальчик оживает, особенно когда это происходит рядом с ним. из-за него. -я бы хотел всегда заставлять тебя улыбаться, — пробормотал кацуки, чувствуя себя необычайно разговорочивым этой ночью. и правда непредсказуемый. — ты до нелепости очарователен. хочется держать при себе и вечно любоваться. -звучит так, словно ты делаешь мне предложение, — фыркнул шото, позволив призраку смеха слететь с губ. он оставил чашку с чаем обратно на низкий маленький столик в углу балкона, и осторожно провел рукой по волосам кацуки, заставляя его таять, а сердце заикаться от привязанности. [мягкий, тёплый, нежный, любимый, мой] -а что если я? — вызывающе бросил ему кацуки, тем не менее теряя часть нужного тона, от того, как он наклонился в сторону руки шото, ища больше прикосновений, словно кот. -"что если ты" что? — глаза тодороки сощурились от веселья, сморщиваясь в уголках, и кацуки мимоходом подумал не использует ли он магию, чтобы выглядеть таким милым и привлекательным, чтобы он не делал. он должен быть незаконным, весь такой милый, взъерошенный и такой, такой хороший. -что если я делаю тебе предложение? что бы ты сказал тогда? — все так же вызывающе сказал кацуки, встречаясь глазами с шото, стараясь не утонуть в разноцветных радужках. -мы буквально еще не встречаемся и у тебя даже кольца нет, бакуго, — закусив нижнюю губу от нелепости их разговора, что забавлял его, заметил тодороки, поправляя светлые шипы чужих волос, смятые бесплотными попытками уснуть и его собственными руками. -тогда давай встречаться. теперь ты мой парень. зови меня кацуки. и я достану тебе любое кольцо, которое ты захочешь. прямо сейчас, — бакуго пожал плечами, не отрывая взгляда от милого мальчика которого его сердце обожало, желая подарить ему все. весь мир, признание и любовь, и даже больше. луну, солнце, звезды. собрать космические тела, кометы, планеты, целые галактики, словно леденцы и преподнести в шуршащей упаковке, глядя как его розовый рот изогнется в одну из этих маленьких кривых улыбок, полных искренности. — какое ты хочешь? я найду это для тебя. -ба... кацуки, сейчас ночь. где ты найдёшь кольцо? — шото тихо захихикал, неспособный удержать пузырящееся опьяняющее веселье, словно пузырьки шампанского в его груди. все это было столь нелепо, сколь и мило, отчего голова тодороки шла кругом от мягких нежных чувств накрываюших с головой. -это не нет, — протянул кацуки, словно ребенок, нетерпеливо ерзая на своем месте, чтобы сесть лицом к шото и пристально смотреть на него с ухмылкой на губах, полной радости и озорства. — так ты бы согласился, если бы я сделал тебе предложение, с кольцом и всем таким? -боже, ты невыносим… — шото пришлось сжать губы чтобы снова не рассмеяться. когда-то даже одна улыбка была для него сложным делом, но сейчас, вместе с этим мальчиком рядом, сложно было не растянуть губы в ухмылку, даже если щеки заболят от усилий, а зубы будут ныть от сладости наполняющей до краев, от этих чувств, что делали тодороки таким невесомым и легким, словно он мог вот-вот улететь если не будет цепляться за что-то. и все же, очередной осколок смеха соскользнул с его губ, когда он раскрыл уста для ответа. — да, ладно. да, я бы согласился, я думаю. -тогда вставай, мы идём за кольцом, — уверенно кивнул кацуки, резко подпрыгивая на ноги и глядя на сидящего шото сверху вниз с ухмылкой нарушителя спокойствия. и эта ухмылка определённо делала что-то с сердцем тодороки. а может быть все дело было в сказанных словах. или, что более веротяно, во всем и сразу. -сейчас два... ладно, три часа ночи ба... кацуки, — вздохнул шото, качая головой но не мог заставить себя перестать улыбаться. и боги, бакуго был просто в восторге, глядя на изгиб розовых манящих губ, так нежных, что бархат, шёлк и самые дорогие ткани, которые его родители использовали в своих проектах меркли по сравнению с этими плюшевыми губами даже на вид. а какими божественными они будут при касании... -как будто меня это остановит, — фыркнул блондин, протянув руку шото, чтобы помочь ему встать. -мы не должны сбегать из общежития, нас могут поймать, — несмотря на свои слова, тодороки вложил свою руку в ладонь кацуки, позволяя тому поднять его на ноги практически без усилий, уже зная что неспособен сопротивляться, даже есои не хотел этого признавать. — айзава будет недоволен. -да, но только представь его лицо, когда мы скажем что сбежали обручиться, — прошептал кацуки сжимая руку шото в своей и его улыбка стала шире, когда мальчик сжал его ладонь в ответ, когда они спрыгнули с балкона и исчезли в ночи. и если факт того, что после того как кольца были действительно найдены, куплены и надеты, а их «помолвка» осуществлена, они целовались в парке у кованного фонаря до самого рассвета, был уже неважен. *** шота тяжело вздохнул, уже утром пересматривая уведомление системы безопасности, пришедшее в тот час когда он соизволил поспать, сообщило ему о том, что двое его учеников покинули территорию в середине ночи с неизвестными целями. тогда, ночью и наполовину во сне, он не обратил внимания на это. его дети были достаточно смышлеными и взрослыми чтобы не делать глупостей, и им мог потребоваться свежий воздух и ощущение, что их не сковывают безопасные, но стены. к тому же, это были бакуго и тодороки. если кто и мог позаботиться о себе, так это они. но прошло около четырёх часов после, а двое сорванцов все еще не вернулись и айзава начинал чувствовать что его левый глаз дергается от раздражения и беспокойства. когда отметка времени на часах перевалила за семь утра, а система безопастности, наконец, сработала, оповещая что беглецы вернулись, шота тяжело вздохнул и направился в общежитие своего класса, чтобы потребовать некоторых объяснений от двух молодых людей. однако, практически сразу его встретила интересная сцена, заставившая остановиться, прислонившись к арочному проходу плечом и понаблюдать. его класс полукругом, все еще в пижамах или лёгких одеждах для тренировок, сгруздился у заднего входа, тихо переговариваясь и шепчась, пока иида и яойорозу отчитывали слишком довольного бакуго и тодороки, стоящего за его плечом, с видом сонного котенка. оба они были в пижамах, растрепаны, но не настолько чтобы предполагать что они дрались друг с другом или кем-то другим. они не были ранены, не были испуганы, просто немного странные. на ногах у бакуго были носки, а тодороки и вовсе был босым, но оба они выглядели довольными и счастливыми, а их естественная близость, указывала что они бвли в полном порядке, еси не больше. шота не смог сдержать облегчения, которое накрыло его от их вида. дети заслуживали быть счастливыми после всего что им пришлось выдержать и через что пришлось пройти. к тому же, староста и его зам, в лице ииды и яойорозу, уже устроили им взбучку, айзава мог тихо развернуться и уйти, так и не выдав своего присутствия, но внутри мужчины теплилось любопытство. что же так осчастливило двух мальчиков? почему они сбежали посреди ночи? имело ли это связь? так что шота сощурил глаза, пытаясь казаться подозрительным, как взрослый серьёзный учитель которым он был, а не походить на любопытное заинтригованного старого кота [которым он был]. -не соизволите объяснить, для чего вам потребовалось сбегать посреди ночи? — наконец подал голос шота, давая понять остальным его ученикам о своём присутствии. некоторые [каминари] подпрыгнули от его голоса, некоторые приветственно улыбнулись, некоторые заволновались, словно это они сбежали среди ночи. однако, сами виновники переполоха молчали. тодороки сонно клевал носом, очевидно засыпающий на плече бакуго, а сам бакуго лишь улыбался, придерживая другого мальчика у своего бока, кладя руку на поясницу, в нежном полуобъятии. ну, это было что-то новенькое… — ну? кто такого важного вы сделали, что не могло подождать до утра? -мы? мы обручились, старик, — невозмутимо ответил Бакуго, что в прочем, очень контрастировало с влюблённым выражением на его лице, когда голова тодороки окончательно упала ему на плечо, а лицо спряталось в изгибе шеи. это, было не тем что шота ожидал услышать в качестве обьяснения, очевидно как и остальная часть его класса, шокированно молчащая от внезапной бомбы информации, сброшенная на них вот так просто. -конечно, это не совсем юридически возможно, так как мы ещё не совершеннолетние, но у нас уже есть это… — бакуго сверкнул простым, но красивым кольцом на пальце, просто полосочкой драгоценного металла, но идентично совпадающей с тем, что виднелось на пальце тодороки, обнимающего блондина за плечо. — чего, я думаю пока достаточно. а теперь, мы пойдём спать. спасибо за беспокойство, неудачники. кацуки почти насмешливо помахал рукой молчаливым одноклассникам, друзьям и классному руководителю, быстро скрываясь на лестнице в направлении лифта, пока шото тихо хихикал на его плече, нежно целкя своего жениха в щеку. он был прав, выражения их лиц были бесценны.