точка (не)возврата

      На пальцы капает кровь.             Впервые зауновская ночь была такой тихой. Такой чëрной. Такой застывшей на киноплёнке картинкой, погружённой в янтарный блеск огней. Кто-то измельчил свет в голубо-фиолетово-жëлтую пыль и рассыпал по гуще неба. Голубой выделяется подозрительно ярко. В носу стоит ясный запах металла и серы. Ах да, у него же на пальцах капли крови из носа — он ощущает свежее горячее пятнышко.       Они липкой коркой покрывают кожу. Он пытается растереть пальцы. Время рассыпалось мерцающим пеплом и осело в горле — как когда-то голубые блëстки от розового пожара.       Кровь над губой остановилась, остыла и засохла.             Он почти разрывается во временном континууме, но она всë умирает, и умирает, и умирает, и умирает, и сейчас где-то продолжает умирать, и это ощущается так неправильно, так фальшиво, что на зубах песком скрипит. Время сыпется в его руках, пачкает пальцы красным, голубым и грязно-оранжевым, течëт сквозь него, разрывает изнутри и склеивается обратно в бесконечную ленту — уже правильно?       Пальцы сухие, красные, противные на ощупь.             Он не может ее спасти, не имеет возможности, не имеет достаточного количества времени — Экко посмеялся бы, если бы горло не першило так, как будто по нему шебуршат наждачкой, и осознание жжёт калёным железом, оставляя в жестокой хриплой насмешке на его спине клеймо «Мальчика-спасителя» — спасшего всех, кого угодно, но не её. Горло сухое, солёное, и лёгкие ходят ходуном, и сердце так оттяжно бьётся — и так противно, мерзко от себя, от её смерти, от судьбы, от того, что его одолевает жалость, от того, что его одолевает злорадство, — видишь, видишь? тебе все говорили, что Джинкс до добра не доведёт! — от того, что глаза покрыла тонкая-тонкая слёзная пелена — и нижним векам холодно и тяжело. Ну какая же ты идиотка.       Ему кажется, что он сейчас задохнётся. Надо восстановить дыхалку, и он откашливается. Каждый раз при перемещении его будто бы рвёт на тысячи полос, как бумажную куклу. Иногда — чертовски часто — хочется вернуться. Прыгнуть выше головы, выше Джейса, выше Хеймердингера, может быть, окончательно и безвозвратно раствориться в межвселенье, когда сквозь его кожу пройдут лучи и его сломает — и вернуться туда, откуда всë начиналось. В детство, маячущее где-то позади, но смотрящее на его затылок чистыми-чистыми, лучистыми глазами Паудер. Возможно, даже разочарованными. Тогда всë точно было проще. Он бы отговорил их, он бы не допустил такого исхода событий, он бы наплëл всех правд, неправд и противоречий, но чëрт возьми, он бы не дал этому случиться. Как минимум, он не пустил бы их компашку вызволять Вандера. Как минимум, он не пустил бы Паудер помогать им. Как минимум, он бы не дал наводку на камни — Господи, будь ты проклят всеми своими божественными силами, хекстек — и отдельно Джейс; благодарю покорно. Тогда всë было проще. тогдавсëбылонамногопрощетогдавсëбылоцелостнееустойчивеечемсейчассейчасвселеннаярушитсянебопадаетпадаетпадаетионтожепадаетпадаетпадаетвследзаДжинкс-Паудер-Джинкс       Пальцы тëплые, уже не сухие. Ноздри неприятно покалывают. Но это бесполезно. И от бесполезности корëжит, колется, но сделать Экко тут точно ничего. не. может. Он бесполезен именно в этой ситуации. И сейчас детство блестит где-то далеко в черноте звёздами, на которые он смотрит — возможно, в диаметрально противоположной вселенной с таким же ночным небом, они вместе сидят на крыше, рассматривают его, как самую интересную головоломку.                         ...Но это не значит, что он бесполезен в других.       На языке щелочно-кислый привкус. Ветер холодный, неприятно сковывает пальцы, но тяжёлая слабость в теле от немощности робеет и уходит, уступая шальной надежде, протыкающей его спину лучами звёзд.             Он снова запускает Z-привод.