Тёмно-красное платье с кружевом

Whoa-oh-oh, oh, Demons of the night come and take her hand, Whoa-oh-oh, oh, Demons are a girl's best friend; Whoa-oh-oh, oh, Demons treat her thighs, come and make their stand, Whoa-oh-oh, oh, Demons are a girl's best friend.       © Powerwolf       — Гляди, да он злее, чем охотничьи гончие Андраса!       — Злится на того сбежавшего грешника, — шёпотом объясняет Одетта, старшая из дочерей хозяйки.       — Дурак! Грешники всегда хотят сбежать. Рози пьёт, не глядя на Валентино: нет уж, Рози не подойдёт лишний раз к этому омерзительному мужлану, который при знакомстве бесцеремонно положил ладонь меж её лопаток и скривил рот, почуяв вонь внутренностей, — и кивает потянувшейся за кувшином Одетте: не к чести той в собственном доме ухаживать за такими гостями.       «Спасибо», — одними губами говорит Одетта, бледная и худая, как асфодель, — платье-рубаха делает её ещё бледнее и худее, и Рози в очередной раз напоминает себе, что Одетта ей почти что ровесница.       — Ты! Пшёл сюда, недоносок рогатый! Валентино, сплюнув резкое «ты» сквозь вставные зубы и не утрудившись перейти с родного языка на английский, хватает Аластора за запястье, — цепко, всеми когтями, словно хочет порвать суставы, — и слепо пялится сквозь крылья бабочки на резной маске, подобной лику короля-прокажённого.       — Ты видел его в убежище, так? Не рыпайся, отвечай! Моего бывшего охранника, которого рвёт от всякой дряни. Сицилийца. Он тощий, длинноногий, без одного зуба. С фиксой. Аластор встречает Валентино самой чарующей из своих ухмылок, вряд ли в свою очередь утруждаясь памятью о его слепоте, — после такой любезности обычно кому-то вынимают потроха и развешивают на ветвях дерева, — и, вырвав руку из хватки, поправляет монокль.       — Здесь много даго, Валентино. Как зовут твоего?       — Вздумал строить из себя тупого? Ты видел его, я знаю. Он теперь живёт в её убежище?       — Какое мне должно быть дело до того, кто живёт у госпожи Чарли?       — Самое прямое! Это ведь ты живёшь с этой козой, а не со своей шлюхой. Поди-ка сюда, живо! — Валентино вновь вцепляется, сомкнув длинные, по-насекомовидному костистые пальцы выше локтя. Ничего удивительного, — Валентино трогает всех, и мужчин, и женщин: однажды полез даже к Кармилле, а та, — рослая, статная, пропитанная ихором и кровью, в костяном атуре поверх обритой головы, — раздробила ему запястье стальными когтями, вросшими на манер фаланг, и добавила, что сделает ещё больнее, если Валентино прикоснётся к любой из её дочерей. — Передай этой блядюге… Аластор, не изменившись в лице, сдёргивает маску-череп свободной рукой и бьёт его по щеке, обезображенной рубцом ожога:       — Я тебе не посыльный. Руки прочь, мексикашка вонючий.       — Мужчины, тьху. Вам бы только ругаться, — плюёт Вельветт, по-вульгарному махом отпивая из кубка, и вино течёт по подбородку и ожерельям: она всего лишь восьмой год навещает поместье Кармиллы, но ведёт себя так, словно танцевала на здешних приёмах ещё по приглашениям прежнего хозяина. Одетта берёт у Вельветт кувшин с вином, — по всей видимости, лишь для того, чтоб притронуться к её ногтям, — и косится на ничем не прикрытую грудь под пальто, и Вельветт, заметив это, с равнодушным видом отворачивается: Вельветт горда, как богиня, и ей никогда не льстило внимание женщин.       — Всё равно передай им, чтоб вспомнили, как я приказал ему разобраться с той гончей, — рявкает Валентино, забрав маску и прикрыв сталью слепую гниль. — А ещё из-за него у моей консортки всякие глупые мысли завелись… чёрт возьми, где она? Элой! Элой, негодница! Я ведь чую тебя, глупая девка! Элой, — бразильянка с тяжёлыми, уложенными в венец толстыми косами, с по-детски округлым лицом, отмеченным пятнами оспы, с не по-детски округлой грудью, совсем маленькая в мехах чёрно-белой шубки, — тут же сжимает его запястье в шёлковой перчатке, обметя коровьим хвостом пол. Интересно, сколько ей было лет, когда она в первый раз умерла, почти с сочувствием задумывается Рози, обводя пальцем край кубка. Может, четырнадцать или пятнадцать? Совсем девчонка ещё, — все прежние консортки были старше.       — Ну, Элой, — Валентино неожиданно-мягко берёт её за руку, перебрав пальчики, — раздумала по его примеру уходить?       — Раздумала, — хмуро отвечает Элой.       — Я же говорю: глупая девка. Этот сицилиец тебя в колодец Иова загонит, не стоит оно того. Вот помяни моё слово: уйдёшь, отрежешь свои прелестные волосы и сгниёшь в канаве.       — Угу-у.       — Вот и славно, — улыбается Валентино, показав фиксы отсутствующих зубов, и гладит её по макушке, на пару мгновений зажав меж фалангами прядь выбившихся волос. — Непослушных животных никто не гладит. Правильно я говорю, Элой? Аластор смеряет их обоих малочитаемым взглядом сквозь монокль.       — Разве не все мы нынче животные?       — Избавь меня от глупой философии, немытый ты сын суки. И даже не смей заглядываться на моих девок! С тебя хватит и двух шлюх. — Валентино поджигает мундштук в позолоте, зажимает во рту, опирается для вида на плечо Элой: пойдём, лентяйка, — и скользит к Вельветт на удивление ловко для своего роста и слепоты: впрочем, лишь тот, у кого отшиблен нюх, не почуял бы цветочно-фиалковый запах её пота. Элой, завидующе покосившись на группку смеющихся женщин, по-детски кусает ноготь. Рози расцветает ослепительной улыбкой по самые дёсны, неизящно, но хватко встречая Аластора объятием. Сегодня он в своей обычной манере снова опоздал на собрание, появившись в манере знающей себе цену кинозвезды, и Рози успела лишь перекинуться с ним коротким «о, здравствуй», а затем, придвинувшись чуть ближе, касалась каблука его ботинка носком сапога.       — Аластор, детка! Может, почистим тебе пиджак?       — Без надобности, пока я не выпустил нашему дражайшему мексикашке кишки, — отвечает Аластор не без самодовольства и, оперевшись на трость, по-свойски кладёт руку на плечи с обнажённой вырезом шеей. — Видела, какая у него рожа, да?       — Ви-идела, — бессовестно хихикает Рози в кулак так, чтобы это услышал виновник. — Как будто ты в него плюнул.       — О-о, какая жалость, забыл!       — В другой раз плюнь и за меня тоже. Аластор, не меняясь в выражении, стискивает её плечо чуть-чуть крепче.       — Вот ведь негодный. Опять приставал?       — Нет. Пусть только попробует, — мило улыбается Рози.       — Ни разу? Что-то не верится.       — Всё в порядке, дорогой! Напомнила, что пальцев у него многовато — он и не лезет. Аластор удовлетворённо кивает и, махнув тростью, тычет в сторону свода над одним из коридоров, прямо под сорванным гобеленом прежнего хозяина. До падения Кармиллы в замке жил демон из ветви кетев-мерири, — четырёхрогий, четырёхсотлетний, непристойно знатный: он разговаривал на иврите вместо низкого идиша, Рози, дочери мясника, о таком незачем даже мечтать, — и печать его полуденного присутствия лежит здесь на каждом камне, в свечах канделябров и тепле очага.       — Прогуляемся? Давно не бывал в трофейных.       — С удовольствием! Люди мне надоели.       — Потерпи, нам ещё неделю тут сиять.       — О, черти, снова целую неделю? Цилла на сносях, и один из колодцев в квартале высох, — сварливо жалуется Рози, в такой же дружески-небрежной манере приобняв его за талию поверх поясного корсета.       — Но мы хоть отдохнём от общества наших дураков, дорогая. Кстати, который год подряд этот чёртов джап не ездит на собрания? Я по нему соскучился.       — Вокс? Шестой. Он же такой занятой и хозяйственный, — понижает голос Рози, снова хихикнув в кулак.       — Деловой, — подхватывает Аластор.       — Брезгует с нами гулять, не дурак ли?       — Заблудшая душа, — говорит из-под капюшона рясы великий инквизитор Сальваторе, щёлкнув чётками на поясе. Расколотый Камень, — высохший, как коряга, с рогами из ветвей и начисто ободранной до зубов кожей: когда-то он был индейским вождём, и ему содрали лицо со скальпом, прежде чем разбить череп надвое, — молча смотрит им вслед.

***

Свет фонарей на жиру ложится на стены, — никому в подземном мире нет дела до электричества, кроме Вокса, который вживил в плоть трубки с металлом и заменил оба глаза, — и тени обращаются во что-то изящное и одновременно первородно-уродливое, лишённое зубов и глаз, похожее на шедим тех времён, когда демоны ещё не пожирали человеческую плоть, а Шеол был юным. Аластор убирает руку с плеча и любезно подаёт Рози ладонь, когда та, держа подол своего тёмно-красного, в сборках и с кружевом платья, спускается следом по каменной лестнице.       — Благодарю, — величаво кивает Рози, сжав его пальцы в перчатке.       — Хочешь, понесу тебя на спине?       — Побереги поясницу, я же не пьяная. Рози чуть крепче сжимает пальцы Аластора своими, увидев, как одна из теней принимает облик оленя, обрастая рогами в лохмотьях содранной кожи.       — А я после собрания кое-что ви-де-ла-а.       — И что же?       — Одетта засматривается на молодую владыку. Говорила же я тебе: мужчины ей не нравятся, — заговорщицки-довольным шёпотом сообщает Рози заинтригованному Аластору на ухо, обняв его под локтем, — глаз с этого цветочка не сводила, когда вино наливала.       — Пф-ф, я бы на месте Одетты тоже на таких мужчин не смотрел!       — Как по мне, Вель всё-таки чересчур черна. И вкус у неё вульгарный, под стать губернатору, — без обиняков замечает Рози. — А ты как считаешь, кровь моей крови? Аластор экзальтированно-громко хохочет в ответ:       — Насчёт этой-то полуголой негритоски? Леди, вы же знаете, что я предпочитаю блондинок!

***

Рози отпускает руку Аластора лишь в коридоре перед трофейным залом; Аластор, не торопясь идти дальше, закладывает левую за спину, опирается правой на трость и оценивающе разглядывает шпалеру из крашеных шерстяных нитей.       — Хм-м. Знаешь, не люблю бургундскую готику.       — По мне, лучше бургундская готика, чем Ренессанс. Вот там да, кошмар какой-то.       — Кошмар — это твоя сегодняшняя шляпа. Как этот стиль вообще называется? Рози, снисходительно смерив взглядом его вызывающе-красный полосатый пиджак, втыкает шпильки с цветами в ворох перьев и позвонков:       — Мой стиль называется «у одного глупого дикси совсем нет чувства прекрасного». Собаки, похожие на жилистых гончих со стоячими ушами, зубастые лошади, копья из освящённой стали, — на шпалере выткана охота, которую возглавляет королева-истребительница, восседающая на коне в чепраке: у королевы осанка командира и жёлтые из-за ихора глаза, но Рози ловит себя на том, что пожирает взглядом не шпалеру, а спину Аластора в жёстком корсете. Аластор дёргает ухом, когда Рози задевает его щиколотку подолом платья, и, взяв её под запястье, переступает с носка на каблук.       — Кстати, она светловолосая?       — О-о, понятия не имею, о ком ты говоришь.       — О младшей дочке короля, — продолжает Рози, когда Аластор подхватывает её в подобие вальса, смешанного с танго, с той же лёгкостью, с какой закуривает, щёлкает пальцами в ритм джаза и распарывает шкуру добычи при разделке, — сам знаешь, о хозяйке приюта для грешников, где ты обустроил радиостанцию. Она хорошенькая, да?       — Ты что, ревнуешь?       — Нет, но-о-о… ну, скажем так, мы знакомы несколько десятков лет, — со всем доступным ей очарованием напоминает Рози, явив частокол клыков, и жмётся бёдрами к его бёдрам, — и ты предпочитаешь блондинок, я знаю. Давай-ка, говори честно, признавайся: хорошенькая? Аластор, обхватив и ловко крутанув Рози в танце так, что нижняя юбка захлёстывает сапоги, куртуазно держит руку на талии, — танго уводит их к стене, под канделябр в растаявшем воске, пряча за шпалерой и тканями.       — Соскучилась по мне, Рози?       — Пф-ф. С чего ты так решил? Аластор в рыцарской манере опускается перед Рози на колени, сжимает пониже спины и, совсем не по-рыцарски бесцеремонно задрав ей платье с бельём до бёдер, — так, чтобы оголить ноги, — вонзает в стегно зубы. Рози, ожидавшая лишь дружески-скучающего флирта и приятно удивлённая, взвизгивает: укус пробирает её жаром до самого нутра, как будто окуная в чёрное море, — и сгибается в пояснице, поморщившись из-за впившегося в живот корсажа, чтобы зарыться пальцами Аластору в волосы, сгрести, грубо дёрнуть с намёком «продолжай, живо». Аластор по-прежнему в пиджаке и перчатках, с застёгнутым до горла воротником рубашки, — и это возбуждает её ещё больше, чем если бы он был раздет, связан и выпотрошен, с кровью, истекшей из перерезанного горла, с выдранным до корня языком.       — О, матерь божья, господи, нашёл же место!       — Ты это сейчас о своих прелестных ножках?       — Прямо здесь, что ли? Я тебе не кухарка! Может, спрячемся там, где обычно… штаны сотрё… м-мгх-х… эй, я же не мылась. Аластор, оторвавшись, поднимает глаза, — настолько же голодные, сощуренные сквозь монокль, — и не спеша липнет к месту укуса, — рот и язык у него горячие, как у зверя; Рози по-звериному утробно урчит и скребёт ткань пиджака, но её недовольство перерастает в зажатый перчаткой вскрик, когда Аластор кусает сильнее, а сама Рози прижимается лопатками к каменной кладке.       — Ты… фу, Аластор, ты невыносим.       — Что, только сейчас заметила? Рози красноречиво шевелит коленом:       — Мы уже полвека вместе, а тебя до сих пор возбуждает, когда я одета?       — Меня возбуждает неприступность, дорогая моя, особенно когда ты в перчатках. И с этим вырезом, чёрт бы его побрал, из-за которого я не могу как следует тебя укусить. И в этом чудном корсаже, который проще разрезать, — хмыкает Аластор, по-мужски ощутимо хлопнув её по заднице. — К тому же… ну-у… напомни-ка, мы ведь не живём вместе?       — Говорю же, — насмешливо напоминает Рози, — невыносим!       — А кто в прошлый раз связал мне запястья и щекотал, м-м?       — Твои усы тоже щекочутся, так что мы квиты. Давай, делай, раз уж начал, — хихикает Рози, подхватывая юбку вместе с нижним бельём и поддёргивая их ещё выше. — Только попробуй что-то сделать с моим корсажем, и я разорву тебе пасть до кадыка. Слышишь? Аластор галантно улыбается в ответ, оголяя чёрные дёсны и по-животному острые зубы, и берёт её под бёдрами, блеснув стеклом монокля:       — Ты сегодня так хороша, ma reine carnivore. Красный тебе к лицу. Прямо как в тот раз, помнишь?       «Сообщил бы, что явишься — я бы оделась ещё красивее», — хочет упрекнуть Рози: Аластор ни за что не порвёт платье на ней, грешно этим не воспользоваться, — но лишь зарывается пальцами в его отросший андеркат, раздвинув ноги. Раздразнить можно и потом: Аластор то зализывает прокусы, то вгрызается уже без прежней мягкости, так увлечённо-страстно и крепко, что из-под клыков течёт кровь, мешаясь со слюной, — он столь же рыж, сколь горделив и напыщен, и его рыжина обжигает сквозь тонкий ажур перчаток. Ох, прелесть. Есть что-то льстящее в том, что Аластор до сих пор предпочитает ловить и тискать её одетую, где-нибудь в укромных углах. Рози кусает коготь, большой палец, указательный, ахает: о, как же ей не хватало такого! — в последний раз они занимались чем-то подобным лет десять назад, на фестивале сбора урожая Коллис Доминиум, торопясь, чтобы их не застали врасплох… у неё тогда, помнится, случились лунные дни, — и выдыхает, сжав ослабшие колени, когда смешанный с судорогой плотский жар согревает живот.       — Нгх-х, хорошо!.. давай-ка ещё крепче.       — М-м?       — Чуть выше. Вон там.       — Выше? Здесь?       — Мгм-м-м… нет-нет, до костей вылизать собрался, что ли? Дай хоть помыться с дороги, зверёныш!       — О, чёрт. Тебя сейчас только это заботит?       — Даже не надейся. Укусы мне перед сном смажешь, — ощупывает Рози себя везде, не торопясь прикрыться, — тц-с! Из-за тебя бельё теперь в крови!       — Благослови твоё сердце, какая у меня мелочная супруга!       — По крайней мере, твоей мелочной супруге не плевать, как мы выглядим на людях, — хмыкает Рози и, некрепко шлёпнув его по щеке, щекочет ухо, проколотое серьгой монокля. — Опять будут болтать, что два мешка с костями никак не могут дотерпеть до спальни.       — А что, раньше не болтали? Ты прекрасна, я чертовски прекрасен, пускай нам все завидуют. Аластор, цокнув языком без особой печали, вытирает мокрый рот тыльным запястьем в перчатке; Рози, поймав его за подбородок, — чёрта с два я тебя отпущу, — обводит большим пальцем усы.       — Тш-ш. Щекотно же.       — Тише, ти-и-ише, не порть мою репутацию леди ещё больше, — терпеливо упрашивает Рози, убирая за ухо прядь волос, — хочешь, чтобы всё поместье слышало, как мы возле трофейной развлекаемся? Одного поглаживания сухожилий шеи, — чуть ниже хряща, — достаточно, чтобы Аластора пробрало дрожью насквозь, от затылка до хребта. Рози, довольная, расслабленная и мокрая, словно после соития, ласкает его, не отрывая взгляда: о, кем бы ни был Аластор, но сейчас он всего лишь мужчина, изголодавшийся по женской руке, — особенно после того, как ему сжимали загривок, не позволяя разогнуться, — и Аластор трётся носом об её бедро, довольно-молча подставляясь под ласки.       — Мой ты хороший, — смеётся Рози, обняв его в своём тёмно-красном платье с кружевом. Однажды она поцеловала Аластора в щеку, расстегнула корсаж и положила его ладонь в перчатке себе между грудей, — может, будет не так скучно, если конкретно этот мужчина захочет заняться с ней сексом? — но тот лишь уточнил, так ли уж им это нужно, укусил и накрыл ноги Рози подолом платья.       — Рози, дорогая моя, — не без насмешки замечает Аластор и сгребает Рози под бёдра вместе с не по-джентльменски смятыми юбками, — может, это тебе стоит вести себя потише? Рози с толикой зависти думает о светлых косах пятнадцатилетней Элой, чешет ушной хрящ ещё раз, — без намёка, но всё-таки дразняще, — и ощущает, как инстинктивно напрягаются лопатки Аластора и его крепкая жилистая спина.       — Аластор, детка, я тут подумала кое о чём.       — М-м?       — Знаешь, приведи как-нибудь молодую хозяйку азиля в гости на ужин. Хочу с ней… познакомиться.