Porphyria

— А он вообще что-то чувствует? — доносилось сотни раз разными тонами, не умолкая ни на минуты, голоса в голове мученика. Они будто заполняли собой все пространство этой темной комнаты с деревянными полами, находящаяся на самом верху: под крышей ветхого домика, вдали от родного городка и мрака в нем. Хотя тьма никогда не покидала душу парня: она всегда жила там и стала с ним одним целым за столь долгие годы. Он уже давно не человек. Он лишь призрак, который наблюдает за всеми с небес; потерянная душа, которая застряла в бренном теле, ненавистное ею. Он не видит и не чувствует этот мир вокруг. Он верит, что есть намного лучше реальность, чем эта. И она сейчас перед его глазами, за круглым окном и шторами. Он хотел раствориться в этом пейзаже и думал, что никогда бы не увидел больше ничего прекраснее этого. Это то, о чем он всегда мечтал. Ночное небо мантией укрывало простершиеся вдаль леса хвои и звездами освещало каждый новый путь, по которому можно было убежать навсегда оттуда, где тебя презирали и ненавидели, в мир полный грез, вечного спокойствия и свободы от невыносимой боли. Полная луна не вышла встречать новую свою пору: ее заменили тучи и дождь. Капли медленно обволакивали каждое деревце, стекали по их могущественным ветвям и тонким иглам, окрашивая все вокруг в черное и пронизывало сыростью, холодом после знойного дня, от которого парню было плохо. Но дождь постепенно стихал, и вновь появлялись проблески светил. Все это было так быстро для него. Наблюдатель совсем не замечал того, что проходило много времени с каждого нового стука капель об мокрую землю. В его комнате было практически пусто, ведь только недавно поселился здесь, но уже успел поставить мольберт и любимый магнитофон, жужжащий предсмертные одры божеств: он это называл музыкой. Он сидел на полу с тонким ковриком, упёршись в тумбу рядом с кроватью, а перед ним были бумаги и ручки. Он вновь писал, пытался вытянуть из себя ниточки и сшить из них один большой, протяжный крик, что будет слышен каждому и доставать до глубины души. Ему всегда было интересно: каково это быть живым, и как другие «нормальные» люди умирали от его творений. Тишина особенно давила на него, но он давно привык к ней. Он знал, что в доме был один, поэтому и любимые питомцы были рядом. Он очень любил ворона, что лежал в пакете, и всегда направлял мысли в нужное русло. Он вновь и вновь выводил узоры на бумаге, пока его пятна на руках все больше и больше начинали зудеть. С этим приходит очередное осознание того, что всем вокруг не все равно на его тело, но абсолютно плевать на душу. Лишь один человек действительно желал его смерти, и это льстило парню хотя бы потому, что он не лицемерил, а искренне издевался, подталкивал и с нетерпением ждал этого момента. Этот человек видел каждую его мольбу оставить в покое, каждый порез и отчаянную, изнурительную истерику от его мучений и пыток. Он наслаждался этим и всячески поощрял поведение парня, не мешал ему и не пытался помочь. Да и понять его боль он не стремился. Лишь только добавлял яд в и так отравленную жизнь. И в самый важный момент он, к счастью, один. — «Именно сейчас закончатся мои страдания». Он не торопился и все разглядывал лес за окном. Сегодня было слишком яркое солнце и он хорошо искупался в его лучах. Никогда он еще не был так рад ему. И последствия этого счастья были по всему тощему бледному телу: все было покрыто глубокими язвами и сыпью, которая превращалась в волдыри и, лопаясь, дополняла эти черные дыры. Он не ел несколько дней и ни разу не выходил из комнаты. Ему было незачем, ведь все свои отходы жизнедеятельности он хранил в своем теле, как в мусорном бачке. Такова была особенность его организма, которую он обожал. Он ставил над ней свои опыты и каждый раз, с огромным энтузиазмом, выяснял: какой будет приступ от того или иного действия. Но сегодня он решил поставить свой последний эксперимент. Он решил узнать, что такое настоящее удовольствие и счастье. Он много видел, как его друзья веселятся и шутят, развлекаются и делают что-то вместе, а не только сочиняли музыку. Недавно, они готовили морковный пирог и их буйные крики доносились до его комнаты, что крайне раздражало и мешало. Он слушал любимую Металлику и хруст своих костей, рисовал свое окровавленное тело и представлял, как в него безболезненно вонзается милый нож, ведь приступы намного хуже этого. Он тогда спокойно пережил это веселье, но оставило навсегда этот вопрос… Вот уже проходит по всему телу жжение и температура верно ползет вверх, заставляя дрожать. Сердце ускоряется и ритм пульса звенит в ушах. Он опускается на пол и его голова касается холодного паркета, вновь давая разряд. Он не оставляет бумаги и пишет свою последнюю песню. Парень давно хотел пережить финальный приступ, после которого не откачают, не вернут к жизни и он наконец уснет навсегда, вечным красочным сном. Он вспоминал каждое мгновение своего существования и, в этот момент, будто соединилась его оболочка и душа. Он уже не наблюдал со стороны, он был внутри себя. Но процесс уже нельзя было остановить. Он пытался избавиться от присутствия кого-то в себе. Рядом был охотничий нож и порез за порезом, с кровью, уперто выходила его сущность и запуганная, загнанная в угол душа, но она отчаянно держалась за него, пыталась надавить на больной мозг и подарить ранние неизвестные чувства и эмоции. Может быть это любовь? Или искренняя привязанность и забота? А может сочувствие и сострадание к живому? Вокруг был туман, как и за окном. Все было залито какой-то красной жидкостью. Похоже он пробил себе артерию. Но как же тогда провести опыт? Хотя не нужно было волноваться: желудок уже во всю скручивало. Оставалось только одно действие. Он медленно тянется к подготовленному шприцу с лекартсвом, опасным для его болезни. Вводя в себя всю дозу, он поворачивается на бок. Он поправляет свою кофту и сворачивается в клубок от холода. Он улыбался и по щекам стекали слезы смешанные с кровью. Все тело разъедало от боли и зверств, что над ним совершили, а нутро лишь расслаблялось и засыпало. Но до него доносится глухой стук из окна. Кто-то опять пытается помещать, впрочем, как и всегда. Но было уже поздно. Пелле уже не дышал. За него говорили язвы и льющаяся кровь.