Когда знаешь, что все хорошо закончится, можно и потерпеть

Концепт нарядов на Хэллоуин в семье Аддамс совершенно отличался от концепта нарядов обычной прослойки населения общества. Какая бы не приводилась статистика, всегда, во все времена количество сексуализированных костюмов превалировала над жуткими, отталкивающими и утонченными, как это должно было быть на самом деле, по мнению Уэнздей. Она всегда кривила губы в отвращении, когда пышная грудь какой-нибудь брюнетки выставлялась на показ в атласном костюме Красной Шапочки. Открытая, вычурная сексуальность была пресной и безвкусной. Не говоря уже о том, что в оригинальной сказке Красная Шапочка являлась ребенком. Возможно, Уэнздей спускалась слишком глубоко в свои размышления и рассуждала не объективно, а поверхностно и предвзято из-за неприязни девчонок-нормис, которые отличались от нее и всем видом пытались это показать. Но она не сожалела. В любом случае было приятно, когда в ночь на Хэллоуин миска с угощениями оставалась почти полностью нетронутой, ибо из-за небольшого представления дяди Фестера и отца с инсценировкой реалистичного убийства все убегали раньше времени. Хорошо, не все. Не только Аддамсам было подвластно оценить настоящее представление. Она могла отдать должное некоторым детям. Все же мозговой штурм Инид навевал тошноту и головную боль. Эти разговоры уже начались вначале октября. Они провожали их на завтрак, разбавляли приятную до поры до времени тишину во время перемен. Мир в это время сначала преображался постепенно, поначалу стараясь действовать незаметно, как кошка в ночи, шастающая по кустам. А в один день, по щелчку, город запестрел яркими огнями, скелетами, приставленными к калиткам, тыквами, улыбающимся с порога, и зазывающими пугалами внутрь. От Инид скрыться нельзя было даже за дверью ванной. В ванной с гирляндами-привидениями и мылом в виде черепа. Но красная краска, разбрызганная по помещению, было делом ее рук. «Если с ней не справится пятновыводитель, я не буду брать вину на себя». «Если с ней не справится пятновыводитель, это придаст антуража новым въехавшим после нас студентам, mia bella». Внутренне Уэнздей была готова почти на все. Она стала такой жалко податливой из-за отношения и по отношению к Инид, что даже впечатляло, как хорошенькая блондинка смогла это провернуть. Залезла в ее голову, как паразит, скрылась в ее теплом сердце, дополнительным неисчерпаемым источником энергии. Вопреки первому впечатлению наивность и любовь к тряпкам, плюшу, поп-музыке, щенкам… И так далее и далекое так далее, Инид была расчетливой, целеустремленной и чересчур понимающей. Невнимательность — часть ее шарма, слабость, которая доставала из глубины черной дыры Уэнздей умение оберегать. Но когда бдительность была затуманена мелочами-недостатками, Инид читала между строк то, что Уэнздей не видела бы под микроскопом. Сражала наповал ее способность без препятствий находить ключ к разгадке, словно она просто смотрела в зеркало на свои голубые глаза, подведенные бирюзовой блестящей подводкой. Ее жемчужные зубки вгрызались в нижнюю губу, когда рот на мгновения закрывался, чтобы получше подумать и разыскать как можно больше информации со вкладок в браузере с многочисленными сериалами или среди оформленных заметок в отдельно скаченной программе для ноутбука (список что посмотреть, что пересмотреть, что ни в коем случае не пересматривать). Уэнздей заворожено наблюдала за действием, запоздало отвечая на вопросы. Ступню в зеленых носках с оленями на собственных бедрах она массировала тщательно, помня о каждом месте, с ухмылкой отмечая, как дыхание девушки на против иногда прерывалось от удовольствия. Ухмылка тускнела, стоило вернуться снова к губам, к зажатию истерзанной ткани между зубами — чтобы ранка выделила капельку крови. Часть Уэнздей хотела снова отругать за невротическую привычку, а часть хотела попробовать на вкус. — А может, «Кошмар перед Рождеством»? Джек и Салли? — спросила Инид, подняв голову и, наконец, выпустив губу на волю. Взгляд Уэнздей беззастенчиво скользнул от рта обратно к ясным глазам. — Тебе идут костюмы. — Мне идет твое тело сверху, а костюмы… удовлетворительны. Инид фыркнула, скрывая хмуростью свое смущение: — Озабоченная. — Есть претензии? — О, заткнись.

***

Вечеринки — определенно не сфера, где Уэнздей хотела бы устанавливать межличностные отношения. Не то, чтобы она вообще собиралась это делать, но Инид постоянно твердила, что связи с разными людьми могли помочь в будущем, там, где ты от них этого не ждал или не ждал от себя быть нуждающимся. Брехня. Но Уэнздей не решала вмешиваться в убеждения своей возлюбленной и к тому же превращаться в фанатичного романтика с замашками психопата. Хотя так и подмывало сказать, что Инид никто не нужен, кроме нее, и что любые беспорядочные дружеские связи не сравнятся со связями, которые могла предложить Уэнздей и вся ее семья. Довольно нездорово изолированное предложение, но, если честно, это немного заводило. Пахло потом, алкоголем, разными духами, преимущественно резкими мужскими, и непонятным дымом, которому Уэнздей характеристику дать не могла. Амбре чуть ли не сносил ее с ног. Черт бы побрал чувствительный нос Аддамс. Музыка на среднем уровне громкости, свет приглушен. Среди разноцветных тканей на толпившихся подвыпивших людях Уэнздей ощущала себя неуютно. Повсюду развешана искусственная паутина, летучие мыши порхали на стенах, тыквы скалились из углов комнат, а парочка больших мохнатых черных пауков свисала с неприкрытых шторами окон. Инид всем улыбалась и здоровалась с каждым третьим человеком, как будто знала со средней школы. К счастью, к краске на лице, которая ощущалась слишком плотным пластом штукатурки, удалось привыкнуть. Осталось настроить всю свою нервную систему на какофонию звуков, голосов и ароматов, лишь бы не сойти с ума. Несмотря на то, что не было трудности оплатить услуги портного за них обеих, Инид категорично заявила, что свое платье будет шить сама. Так и произошло. Уэнздей ожидала нескончаемого хныканья насчет усталости, истыканного иголкой пальца, закончившейся ткани. «Уилла, я хочу кушать, а можешь…» И Уилла могла. Она ожидала больше капризов и крови. Но на деле Инид действовала профессионально, только изредка отрывалась от швейной машинки (швейная машинка...) и озвучивала несколько усталых ласковых просьб с надутой губкой вроде «Сделаешь своему любому солнышку массаж..?». Влюбляла в себя еще сильнее. Полосатый черный костюм оказался удобным, очень удобным. Настолько удобным и подходящим под ее вкусы, что она будет надевать его в дальнейшем. Инид походила на куклу в лучшем смысле этого слова. Со стороны хрупкая, любвеобильная, временами кроткая, но простой обыватель не знал, какой она могла быть свирепой и выносливой. И это еще не упоминая ее второе саблезубое обличье... Рука Инид не отпускала. Всегда сжимала достаточно, чтобы дать почувствовать, насколько она здесь ей нужна. Что ни на секунду с кем бы не Инид не завела разговор, она не забывала о своей любимой девушке, ее обособленном ритме жизни и нежелании делить время с многими другими обреченными на существование душами. Уэнздей не скажет это вслух, по крайней мере, сегодня, но это было так невыносимо приятно, что смущающе стыдно. Сексуальное напряжение между ними можно было резать ножом. Здесь подходили самые пошлые выражение, пестрящие на страницах безвкусных романов подростковой литературы. Они начали хотеть уже тогда, когда собирались на эту идиотскую вечеринку в Джерико. В этот вечер не было ничего более интимного, горячего и до приятного уязвимого, чем быть рядом друг с другом от душа до полной боевой раскраски. Сидеть полуголыми на полу в окружении косметики и красок для тела, касаться ногами, наносить кистью мазки на шею, ключицы, лопатки… Да, Уэнздей презирала сексуализацию хэллоуиновских образов. Но она не сказала ни слова насчет платья Инид, едва доходившего до середины бедра, в то время как у Салли спускалось ниже колен. Желудок сжимался в плотный комочек от настолько близкого контакта, несмотря на то, что они давно были близки любыми возможными способами. А Инид не щадила ее грешную душу совершенно. Она распласталась посреди двух узорчатых ковров, раздвинув колени, как на гинекологическом кресле. Беззащитная, покорная, в одних чертовых трусиках в желтый горошек и бантиком на поясе. Чудо, что зубы Уэнздей не сточились друг о друга, как у закоренелых мефедроновых наркоманов, когда она наносила краску на нежную, бархатную внутреннюю сторону бедер. Внешней стороной ладони буквально ощущалось тепло, исходившее от плоти, прикрытой тонкой тканью. Кисточка покрывала гримом кожу, слишком необоснованно и бесполезно высоко ту часть бедра, которая определенно будет закрыта платьем. Если и произошло легкое прикосновение мизинцем к мягкому хлопку, никто ничего не произнес. Голова стала немного тяжелеть от выпитого алкоголя, но это не могло сравниться с дурманом, который обвивался вокруг них, как змея на на сосуде Гигеи. Учитывая обстоятельства, место, время, алкоголь, не они одни пытались перегрызать напряжение между друг другом, чтобы сохранять способность говорить, не скалившись, как перевозбужденные примитивные создания в порыве сексуальной несдержанности. Это вечеринка с молодыми людьми, веществами и алкоголем. Какова вероятность, что оставалась комната не оккупированная для сношения? Они приклеились друг к другу, как сиамские близнецы. Они представляли собой отзывчивого, улыбающегося любому встречному лабрадора и кане-корсо с врожденным защитным рефлексом. Если бы это было социально приемлемо в обществе (и не расстроило бы Инид, а также не вводило в заблуждение людей в вопросе, кто из них воет на луну раз в месяц), она бы рычала ежесекундно, когда знакомые Инид, с кем им не посчастливилось общаться, были слишком великодушны к проявлению привязанности через прикосновения. Нужно было показать, что между ними четкая, нерушимая, едва ли не на крови установленная связь. Уэнздей приобнимала за талию Инид, позволяя неокрашенным в грим пальцам периодически сжимать кожу, прикрытую сшитым вручную (причем искусно) платьем. Когда зрители испарялись, Уэнздей проводила носом по боковой части шеи Инид, что не была закрыта длинными волосами искусственного парика. Инид пахла духами, парфюмерией и средствами для волос, которые были задействованы для темно-вишневых локонов. Тело само по себе просилось льнуть к спине, желая преодолеть слои душащей одежды. Мурашки на тонкой коже Инид заводили ее до искр в карих глазах, и они темнели на тон, ведь Инид характерно дергано прижималась в ответ. На кухне горела холодная подсветка. Вместе с непонятной музыкой без слов и беспорядка, в виде коробок с пиццей и разбросанных стаканчиков, початых бутылок с алкоголем, все это напоминало тревожные сцены из фильмов, где фигурировали девушки и стаканчик спиртного, за которым они не уследили. Но Уэнздей следила. И не отходила от Инид ни на шаг. Загримированное лицо Уэнздей (приятный белый оттенок, тысяча вопросов «почему» к ее реальной коже) не выражало ничего. Рука в олицетворение смертного греха обхватила ягодицу, ведь на кухне не было ни-ко-го… Упругая, но податливая плоть почти заставляла ее утробно зарычать. Она будто прикасалась к себе. Смешки из горла Инид вырывались мелодичные и тонкие. Чересчур беззаботные, учитывая состояние, в которое она погрузила Уэнздей, стоило выйти из ванной топлес сегодняшним вечером. Снаружи продолжала звучать музыка, картонные стены дрожали. Но все равно сейчас особенно остро ощущались потребности, мысли обретали более понятные очертания. А движения давно уже не невинные. Рука с ягодицы, прикрытой платьем, скользнула под край. — Как тебе вечер, любовь моя? Я лично могла бы признаться, что беру от него достаточно… Инид держала край стаканчика у накрашенных бордовым губ и наверняка очаровательно краснела. К сожалению, из-за слоя серого аквагрима и света, бившего им в спину, ничего не видно. Зато мимика давно выучена досконально. Морщинки у губ, блеск в глазах, еле пойманный, а после скрытый за опущенными в смущении ресницами. Фигура Инид слегка сгорбленная, и голова вжата в плечи, будто она опасалась щекотки. Но по очевидным причинам. Уэнздей всегда манило зарываться в пространство плеча и шеи, хотелось почувствовать запах, ощутить мягкую кожу, быть ближе к уязвимой точке пульса. Палец оказывал давление на разгоряченную плоть, где отдаленно на ткани чувствовалась теплая влажность. С каждым движением, перекатыванием пальца с фаланги на кончик, белье сильнее напитывалось желанием, замечательно мучающим блондинку весь вечер. Дыхание путалось, выходило тяжело через нос. Уэнздей видела, как подрагивали волоски вишневого парика в районе челюсти Инид. И было не разобрать, из-за чьих именно сбитых вздохов. Инид поворачивала голову за спину, выпрямляясь по струнке, потому что то, чего она стеснялась, произошло, и прятаться за стаканчиком бесполезно. Черные, как угли, в приглушенном искусственном свете глаза гуляли по поверхности кухонной барной стойки. Пустая пластиковая бутылка с колой, оставленная открытой на столе, сваленные стаканчики, коробка пиццы с пятнами жира и единственным откусанным куском. Крошки чипсов, лужица алкоголя… Уэнздей хмыкнула. Озорная маленькая улыбка растянулась на ее черных «разорванных» губах. — На вечеринках все абсолютно свиньи? Почему так мокро? Инид возмущенно шикнула, подняв свободную ладонь, чтобы шлепнуть Уэнздей по плечу и тут дверь распахнулась. Рука исчезла. Салли раздосадовано замычала, куксясь, как ребенок, пока Джек нехарактерно невинно наливал какую-то прозрачную жидкость в бумажный стакан.

***

Свет в ванной ощутимо отличался от подсветки на кухне и уж тем более приглушенных ламп и огней по всему дому. Здесь все было желтым и похожим на картинку старых выцветших фотографий или на стандартный эффект сепии в телефоне. Это на время вернуло их в реальность, пока Инид не утянула Уэнздей в томительный мокрый поцелуй. — Коитус неизбежен в независимости как долго мы здесь проторчим, amata. Шепот Уэнздей на ухо отправлял мурашки по всему и так разгоряченному телу, но Инид фыркнула. После поцелуя пришлось поправлять размазанный грим. — То есть ты хочешь сказать, что возьмешь меня даже без моего желания? — Она усмехнулась, посмотрев ровно в карие глаза через зеркало, закручивая бордовую помаду обратно. — Если это то, что тебе нужно… — Уэнздей чувствовала выпирающие тазовые косточки под своими зудящими от желания ладонями. Она прижала к себе Инид еще теснее. Хватка на малость болезненная. Хотелось зарыться пальцами в кожу или к чертям разорвать сшитое по лоскуткам платье. Нос чертил линии по трапециевидной мышце. Хотя и хотелось вгрызться зубами, Инид будет ныть, что она испортила снова накрашенный образ. — Ты моя собственность. Моя для того, чтобы целовать, моя для того, чтобы оставлять метки. Моя для того, чтобы разрушить. Я могу делать с тобой все, что захочу. Голос выходил с подавленным рычанием. Почти также, как умела Инид, когда клыки поблескивали в лунном свете. Обычно чувства и мысли, слетающие с языка, были поклонением до гроба единственной важной богини ее веры. Она могла быть чрезмерно сладкой. Но иногда. В такие моменты, как эти, можно было сыграть в парочку игр. Выпустить пар. Костяшки пальцев Инид несомненно побелели под слоем бледного сине-серого грима, когда она вцепилась в края раковины. Уэнздей довольно усмехнулась ей в шею. Оскал черных губ и плотоядный взгляд заставлял Инид дрожать. Она нетерпеливо выдохнула: — Да это так. Твоя игрушка. Твое развлечение… — Да вы скоро там?! В дверь раздались громкие стуки. Было бы слишком наивно полагать, что никто их не потревожит в ванной на вечеринке, где было много пьяных людей, употребляющий алкоголь реками… — Боже, Уилла, если ты меня не трахнешь, я кончу без тебя! Взгляд Уэнздей вернулся к Инид, у которой не только тело дрожало от взвинченности, но и голосовые связки. Маска беспристрастности почти слетела и разбилась о керамический пол, а на кончике языка, как бутоны в первых лучах солнца, расцветали речи о любви до гроба и добровольном порабощении. Но роль нужно играть до конца. — Только посмей. Будешь способна лежать исключительно на животе следующую неделю, Синклер. Ладонь обожгло. Уэнздей потерла покалывающие пальцы между собой. Смешок сложно было удержать за губами, когда Инид подпрыгнула и пискнула из-за звонкого шлепка по заднице. Бордовые губы беззвучно бормотали разожженное, шокированное, полное желания и томления «О. Боже. Мой», выходя из туалета.

***

Джокер, девчонка из мультфильма, о котором Уэнздей знала только по словам от Инид… Ведьма в розовом (отвратительно, пошло) девушка в коротком платье, политым кровью (ни капли крови). Клоун-убийца, Два… смурфика… Уэнздей сделала дрожащий вдох и подавила тошноту, но все равно развернулась, стремясь сбежать. И была остановлена Инид. Ее широко раскрытыми, горящими в мольбе глазами. Ярче обычного из-за чувств, алкоголя и передозировки эмоциональности вечера. «Ты обещала побыть с нами…» Эти надутые губки, да куда-нибудь применить в другом месте… Уэнздей обречена. Вынуждена сидеть посреди группки людей, слушать глупые пьяные разговоры и смех. К тому же здесь были ее одноклассники, от которых она ежедневно готова была вешаться в школе в прохладном туалете с плиткой, пестрящей сколами в нескольких местах и надписями маркерами внутри кабинок. Бьянка в костюме зеленой женщины раздражала своим нахальным поведением сильнее обычного. Пьяная Бьянка это еще больше флирта, еще громче голос, еще смелее высказывания. Просмотр любого реалити шоу Инид на этой чертовой планете сейчас показалось бы благодатью. Напряжение в теле как пружина. То растягивалась после ласковой улыбки, одобряющих прикосновений, то сжималась из-за мерзких комментариев или детского юмора. Если сначала она довольствовалась местом на кровати с синим покрывалом в крупные звезды и держанием у себя на коленях Инид, вполуха слушая ее болтовню вместе со всеми. То, когда они решили сыграть в бутылочку Уэнздей намеревалась отказаться и дуться в углу комнаты, вычитывая в очередном участнике сие распутного мероприятия незаметные признаки скорого схождения с ума из-за градуса, повышающегося в крови. Все это оказалось супер антивозбуждающе, но… Но вещь на дне ее черного рюкзака, как фонари на вечерней улице, по команде зажглась. И она напомнила себе почти удивленно. У нее же была цель. Поэтому, на удивление нескольким, на безразличие совершенно подвыпивших и на выражение удивления, подозрения и легкого страха на лице Инид, Уэнздей согласилась и села в круг напротив (никогда Салли не была такой привлекательной) своей девушки на ворсистом голубом ковре. Легкая взбудораженность закручивалась внизу живота, как струйки дыма от горячего кофе на холоде. Правила — отсебятина. Выбор простой, либо десять минут наедине в ванной неподалеку, либо полная стопка водки. Для Уэнздей желание быть близко с человеком, которого ты плохо знал, что-то чуждое и за гранью понимания. Она могла завести дискурс на любую тему, волнующую человека в наши дни, и сделать несколько острых, неудобных заявлений только для того, чтобы увидеть способность индивидуума строить из слов предложения. Но на данных мероприятиях обычно ожидали телесного обмена, а не обмена идеями нигилистического характера. И от этого ее тоже начинало подташнивать. Время тянулось мучительно медленно. Горлышко янтарной стеклянной бутылки не хотело останавливаться там, где нужно, когда ее крутила Уэнздей или Инид. Ксавье, которому несколько подряд попадались парни, становился все пьянее и более жалким. Такие легко вставали под прицел и далее в список пропавших без вести подростков, которых не стали искать сразу, так как им приписывалась характеристика «разгульный». Было понятно, что парень не нацелен на себе подобных. Поэтому шот за шотом отправлялся в его бедное тело. — Ты можешь хотя бы с кем-то сходить? Необязательно сношаться, ты знаешь? — спросила ведьма в розовом и закатила глаза. Казалось, ее длинные накладные ресницы царапали ее накрашенные веки. — Как это необязательно? Круг за кругом алкоголь спускался по ее глотке, и она больше не ощущала его вкус. Пришлось отсидеть время с Бьянкой дважды. Раздражение сковывало тело, потому что она попросту хотела огрызаться. Шар злости и томления стремительно достигал больших размеров в ее груди… И, наконец, бутылка, очередь, крутить которую выпало Инид, показала на нее. Уэнздей придержала громкое триумфальное ругательство. Это было первое освобождение в этот вечер и на секунду действительно заставило поверить, что ей больше ничего не требуется. Народ тотчас загудел, кто умел и мог все еще складывать губы трубочкой, засвистел. Инид взвизгнула и захлопала в ладоши. Мягкость, что она бередила внутри Уэнздей, заставляла мозг плыть, как кусочек льда на ладони. Непривычно видеть ее розовощекое счастье под сизым слоем. Подхватив рюкзак с пола и взяв (вцепившись) Инид за руку, Уэнздей повела их в сторону ванной комнаты. — Аддамс, если ты думаешь, что нам нужен твой жуткий рюкзак, ты ошибаешься, — подала голос Танака в костюме пиратки. (Сколько костюмов она перепробовала в этой жизни? И это все, на что она способна?!) — Никогда не знаешь, когда могут понадобиться стеклорез или шокер. Сухо бросила Уэнздей, подталкивая улыбчивую Инид в ванную, положив руку ей на бедро: — Ах, Джек, ты такой романтичный. — Не оставляйте улик, малышки. Вы не послед… Оборвав последующую фразу захлопнутой дверью, Уэнздей затрепетала от внезапно сильного, нахлынувшего, как приливная волна, возбуждения. Конечности задрожали, дыхание потяжелело. Руки, словно приклеенные, исследовали аппетитные девичьи формы, обводя каждый изгиб и мягкость. Инид закусывала губу и, заводя руки за спину, пыталась хоть как-то дотронуться до Уэнздей и ее чертового сейчас такого неудобного многослойного костюма. Времени было предостаточно, но все равно ужимало их в рамки. Но они обе знали, после такого насыщенного вечера — две минуты максимум. Не церемонясь, Уэнздей толкнула девушку к стене между тумбой с зеркалом и биде. Инид ахнула, выгибаясь в пояснице. Если бы там было зеркало, оно бы точно запотело. — Руки на стену, глаза в пол. Пришлось отойти. Пальцы продолжали подрагивать. Она вся тряслась изнутри из-за невыпущенного адреналина, будто она была в опасности, а преданное тело пыталось помочь спастись. Но спасться нужно было не ей. Звук молнии. Сумка швырнулась на пол, и содержимое загремело внутри. Шум воды, тишина, возня, щелчок. — Подними платье, спусти нижнее белье. Щелчок. Пластик ударился о керамические стенки раковины. Ладони ледяные из-за воды, возможно кровь приливала совсем не… Она положила их на теплую кожу. Подарила себе секунды наслаждения. Дыхание обеих было слишком тяжелым, слишком громким. Смешки и голоса раздавались снаружи. О них уже все забыли. Плечи Инид вздрогнули, позвоночник напрягся, когда она, очевидно, почувствовала вмешательство между ног. Уэнздей усмехнулась. Ее пальцы, все еще оказывая давление, потирали бедра, обводили выпирающие косточки, дотрагивались до самого уязвимого места — живота. Уэнздей разрешила маске треснуть и осыпала покрашенную кожу задней части шеи Инид поцелуями, не обращая внимание на слегка горьковатый или даже землистый вкус. Она придержала ее одной рукой за бедро и одним движением с легким сопротивлением скользнула внутрь. Инид успела только вздрогнуть и осознать руку на своем рте, когда задохнулась от стона неожиданности и долгожданной сладкой наполненности. Между ног возросли от одного только действия приятное жжение и холодное покалывание. — Щ-щ… Навряд ли ты хочешь привлечь слишком много внимания. Она ощущала жар тела сквозь костюм, тепло кожей подушечек пальцев. Медленно отстранившись, она также плавно двинулась вперед, оставляя белые следы от пальцев, постоянно сжимая и разжимая их на начавших потеть бедрах. Голова кружилась. Горячие выдохи утраивали собственное желание и нужду превратить их в стоны, прервать их толчками, чтобы Инид могла только давиться воздухом, отчаянно вжимаясь щекой в стену. От нового, сдержанного, тихого, искреннего стона Инид Уэнздей неожиданно застонала сама в полуприкрытую платьем лопатку, толкнувшись бедрами навстречу. Она набирала темп и пыталась впитать себя все до единой детали. Как бордовый рот Инид хлопал губами, как рыбка, как брови ее выгибались, образуя морщинки у переносицы. То, как исчезала и появлялась испачканная влагой резина и поблескивала в белом свете ванной, заставляло ее сцеплять зубы, держать внутри эту горячую потребность вжиматься, тереться, рычать и брать свое. А Инид чувствовала этот голодный пятнающий взгляд на своем теле и охотно насаживалась на Уэнздей, подставляя свое горло для умелых пальцев. И пару несдержанных вздохов выходили с легкой хрипотцой. — Скажи, что ты моя… Может, это обман зрения, но румянец даже сквозь прикрытие проступил на бледных щеках Инид. Ее вздохи были прерывистыми, зубы впивались в накрашенные губы, сдирая слой помады. Инид чувствовала невозможность сбежать, и это ее заводило сильнее. — Я твоя. Мое тело твое. Только ты знаешь, как со мной обращаться. Только ты… Ее голос был приглушенным, как музыка в здании, но еще тише, отчаянней, бредовей, словно она граничила между сном и реальностью. Словно они снова делили постель голые, пьяные, беспорядочные, с туманом в голове и разумом состоящим из ощущений. Все почти тоже самое сейчас, только приходилось поддерживать свое тело на ногах. А время все утекало сквозь пальцы между ними. — Я могу клеймить тебя… Могу отобрать у тебя право получать удовольствие, но ты ведь не хочешь этого… — шептала помешано она. — Нет, нет, пожалуйста… — взмолилась Инид, хныкая. У Уэнздей текли слюнки. Такая пленительная картина перед ней. Вся раскрасневшаяся, отчаявшаяся, взмокшая во всех смыслах слова девушка, потрясающе принимающая в себя сантиметр (голубой) за сантиметром. Как же она хотела сорвать с себя этот треклятое полосатое недоразумение и ощутить Инид ближе. Влажная липкая кожа, характерные мокрые звуки… Скулеж, обесцвеченные локоны на кулаке, пошлые шлепки… — Я знаю. Ты ведешь себя очень хорошо сейчас, — бормотала с придыханием Уэнздей, вгрызаясь Инид в плечо и выпытывая чудесный звук. — Я слышу каждый новый вдох, когда я глубоко внутри, и ты хочешь, чтобы я была глубже. Я знаю, как ты чувствуешь себя, cara mia. Как открываешься сильнее, как принимаешь все до предела. Знаю, что тебе нужно больше, шире… — (выдох через нос) — теснее. — Черт! Пожалуйста… Теплое удовольствие прокатилось по телу, а волоски на затылке зашевелились от вида, звуков, запахов. Нижнее белье было неприятно мокрым внизу. Уэнздей кусала губу, прикрывала трепещущие веки. Ощущать, как ее любовь все больше поддавалась телу, все сильнее бесполезно царапала стену руками, выше ее существа. Ладони гуляли по изгибам, сжимали упругую грудь и растирали, щипали чувствительные соски, хорошо спрятанные под тканью (и это ее злило!). Но время поджимало. Быть деликатной, быть тихой выходило все сложнее. Чувство внизу живота набухало, становилось болезненно невыносимым. На новый грубый толчок, с глухим шлепком ткани о голую кожу ягодиц Инид делала вдох, и, казалось, предел достигнут, но Уэнздей входила все глубже. И зная, что чувствовала девушка на своем собственном опыте, Уэнздей могла только сдерживать все свои животные повадки, лишь бы не переусердствовать, понудив удовольствие граничить с болью. Боль не совсем по части белокурой принцессы, Уэнздей это понимала. Выпрыгнувшие когти (Уэнздей задрожала, подумав, как Инид царапает ими ее плоть), со скрежетом скользнули по плитке древесно-угольного цвета, и небольшое количество пыли полетело вниз. Уэнздей с благоговением и собственничеством проследила за второй ладонью Инид, нырнувшей ей между ног. Она бы хотела быть везде и сразу, но сейчас руки были заняты другим. Горло волчицы, такое прекрасное для поцелуев, меток и ее зубов, испустило парочку сдавленных всхлипов, и Инид относительно тихо кончила, плотно сцепив челюсти. Сделав еще несколько тесных, коротких, глубоких, восхитительных толчков, надавливая на низ живота и поясницу твердым движением рук, Уэнздей остановилась, шумно выдохнув, и прижала лоб к ее спине, немного влажной где-то в районе выступающих позвонков. Уэнздей была довольна и горда. Обычно Инид кричала, ни в чем себе не отказывая, пропуская через тело интенсивное громкое чувство, но счет Уэнздей никогда не пустел, сколько бы раз они не оставались в единственном мотеле города с полуглухой престарелой хозяйкой. Либо седой чертовке надоели шоу TLC, и она не жаловалась целенаправленно. Когда мышцы внизу периодически подрагивали, замедляя себя после оргазма, Инид, все еще запыхаясь, пытаясь утихомирить сумасшедшее сердце, выдохнула порцию воздуха с широкой, пьяной, опьяненной улыбкой. — Это было нечто. Подкашивающиеся колени, нагретая, испачканная потекшим аквагримом поверхность под щекой. Частицы плитки под ногтями. — Действительно, нечто. — Издала хриплый смешок Уэнздей, целуя в смазанное плечо свою возлюбленную.

***

Никто не хотел закрывать глаза на то, что их время нахождения в ванной немного пересекло черту. За пятнадцать минут или около того часть компании вышла из строя, тем самым разрушая игру. Возможно, если бы они не вышли, а нужды в туалете ни у кого не появилось, о них бы вспомнили не скоро. — Честно говоря, мы думали, вы ушли минимум на полчаса, голубки, — бросила насмешливо Бьянка. Ее Белоснежная улыбка стала только ехидней и шире, когда она обратила на двух все еще раскрасневшихся девушек свое полное пристальное внимание. Краска на лицах смазана. На плече и шее Инид чудесные розовые пятна, перетекающие в серый докучающий грим и мазки угольно-черной краски от ее пламенных губ. Пришлось полоскать рот. Она уже наглоталась достаточно краски, но не жалела ни секундой их умопомрачительного опустошающего секса. На дрожащих ногах, с ошалелой нервной улыбкой Инид подхватила свою маленькую сумочку с голубого ворсистого ковра и, попрощавшись со всеми, направилась в сторону двери, позволяя Уэнздей с упоением разглядывать следы от пальцев на покрашенных бедрах. Если Уэнздей и застали за разглядыванием с удовлетворенной улыбкой и потемневшим взглядом… Она не будет отрицать.