Часть 1
13 декабря 2024 г., 09:20
— А давай посмотрим, что в ящике! — вдруг оживился Никита, и я едва не ответил «давай!», подхватив его интерес, как воздушно-капельное. — А? И как это мы сразу не догадались?.. Вдруг там что-то радиоактивное? Или химия вредная, вдруг наружу просочится?
Я тряхнул головой, отгоняя интерес, пробуждённый взбудораженным напарником.
— Опасно. А если радиация — счётчик бы сработал.
— Вот именно! — заголосил Никита, взывая к моей логике, — Опасно! И это стоит в «Малыше»! Прямо в салоне! Мы имеем полное право узнать.
— Я имею в виду, — произнёс я с нажимом, чтобы Никита прислушался, — опасно его открывать. Вдруг повредим что-то? И потом, ты же код от замка не знаешь.
Никита выставил руку с растопыренными пальцами, делая жест «шеф, будьте покойны!»
— Сейчас узнаю. — заверил он, и я чуть не кинулся на него, чтобы остановить. — Я тебе говорю — у нас есть полное право посмотреть! — он сказал это таким уговаривающим голосом, словно мне было пять лет, и я просил у него в магазине игрушек дорогой конструктор, а он убеждал, что конструктор мне нафиг не сдался. Когда Никита говорил так, я невольно прислушивался и верил. Потому что это — Никита.
— Ник-… — успел икнуть я, прежде чем от Чёрного ящика нас обоих серьёзно отвлекли.
***
Когда в «Малыше» затрещал приёмник, вмонтированный в панель управления, мы с Никитой опасливо переглянулись. Волна была наша. То есть, наша с Никитой личная волна. — Это Бегун, — уверенно произнёс напарник, — в гости зовёт. Обиделся поди, когда ему с блокпоста доложили, что мимо проезжаем. Это звучало убедительно, и я дёрнул бровями, соглашаясь. Никита вернулся ко мне, оставив ящик нетронутым, на прежнем месте, нажал кнопку и покрутил тумблер. Звук из рации пошёл на динамики кабины, и «Малыш» тут же наполнился треском и шипением. Я поморщился и убавил громкость. — Химик, Пригоршня? — позвал из динамиков голос Касьяна. Никита сделал растерянное лицо: — Опа… Касьян, чего тебе? — Передаю сообщение от Слона. — А чего он сам не передаст? — спросил я. — Он ранен. — Сильно? — спросил Никита. — Кто его ранил? — уточнил я. Касьян выдержал небольшую паузу и заявил: — Неважно! — Это та… корпорация? — осторожно спросил я. Касьян опять пропал — наверно, советовался с кем-то, прикрывая динамик рукой. Наконец он сказал: — Не ваше дело. Слушайте сообщение. Вот: «не вздумайте открывать Чёрный ящик!» Пригоршня, тебя касается! — Эй! — обиженно воскликнул напарник. — Да я не думал даже! — А что будет, если откроем? — тут же спросил я. — Взорвётесь. — ответил Касьян. — Там кодовый замок и радиопередатчик в ручке спрятан. До охладителя ЧАЭС доберётесь — развинтите и дадите сигнал. Он весь эфир заполнит. Дальше стоите и ждёте, когда ученые ящик заберут. Как отдадите — возвращайтесь за деньгами. А если сами попробуете вскрыть — на устройстве включится система самоуничтожения. Разнесёт ваш броневик так, что по всей Зоне потом осколки на сувениры собирать будем. Ясно, ага? — Не годится. — отрезал я. Никита энергично кивнул. — Что не годится? — спросил Касьян. — Мы сейчас остановимся, ящик выбросим и назад поедем. Сорок тысяч себе оставим — компенсация за потерянное время и моральный ущерб. — сказал я. — Ясно, ага? — спопугайничал я, дразня Касьяна. — Отключаемся. — Эй-эй, стоп! — заволновался Касьян. — Химик, вы чего удумали?! Дело в чём? — Дело в чём? — передразнил я его ледяным тоном, хоть внутри у меня всё начинало закипать, и Никита, ощутив это, невольно вжался в дверцу броневика, пытаясь улизнуть от рвущегося наружу пламени. Я наклонился к микрофону, быстро набрал полную грудь воздуха и заорал: — А в том, твою мать, что вы там все охренели! Так Слону и передай, понял?! Его не в голову ранило после нашего отъезда? Пусть зелёнку пьёт! Это что, мы в «Малыше» бомбу везём?! Так выходит?! А если там замкнёт что? А если от тряски сработает? Если… — я мог бы продолжать рассуждать ещё какое-то время, но надо было заканчивать. — Всё. Уходим с волны, ящик выбрасываем. Привет Слону. Никита пришёл в себя после выплеснувшегося потока моей интеллигентной брани и даже смог криво ухмыльнуться. Он протянул руку к пульту и покрутил настройку. Шипение стало громче, потом тише. — Стойте! — заверещал Касьян. — Химик, я ещё не всё сказал! — Опять ты. — презрительно выплюнул я, подмигнув Никите. — Чего орёшь? Слон на ногу наступил? — Не вздумайте выбрасывать! Там ценное оборудование. — Нам плевать. — Девяносто. — пискнул Касьян. — Что? — не понял я. — Девяносто тысяч. Пятьдесят получите, когда вернётесь. — Чего это ты так лихо слоновскими деньгами распоряжаешься? — Не я, а Слон. Он предвидел, что вы возмущаться начнёте. Сказал, — если что, накинуть. Я ухмыльнулся, снова покосился на напарника. — Мало накидывает. — заметил я лениво. — Сто двадцать. — Вот это ты хватанул, согласись, ага? — нервно сказал Касьян. — Что за сумма такая несерьёзная? — Как раз серьёзная. — отрезал я. — За ту опасность, которой мы подвергаемся, находясь в машине с бомбой!.. Даже мало будет. Слон небось четверть миллиона слупил… — Ничего он не слуплял! — повысил голос Касьян, устав вести со мной переговоры. — Ни копейки на этом деле не нагрел. Сто. Сто тысяч, ага? Больше не будет. Соглашайтесь. Мы с Никитой переглянулись ещё раз, провели ментальные переговоры. Никита пожал плечами, давая мне самому решить. Деньги были нужны. Они, собственно, никогда не бывают лишними. Особенно тут, в Зоне. Особенно, когда после продажи артефактов с поля в Долине и оборудования «Малыша», у нас не осталось денег на патроны, аптечки и даже палку колбасы… Мы с Никитой — бомжи с навороченным броневиком. Деньги нам нужны… Я вздохнул и объявил: — Ладно. Только, слышишь, мы рассказали кое-кому, где Лесной дом расположен. — Чего?! — возмутился Касьян. — Мы просчитали маршрут и вычислили, где вы засели. Было подозрение, что вы нас пришьёте, когда вернёмся, чтобы деньги не платить, ну и чтобы мы не разболтали, чего не надо. Так вот, теперь расположение Лесного дома знает ещё один человек. И шестьдесят тысяч вы нам не на своём холме отдадите, а в «Сундуке» у Сорняка — он нейтральной стороной будет, наблюдателем. Мы ему пару тысяч за это подкинем. — Ну вы уроды… — протянул Касьян, и я представил, как он балдело качает головой. — Хитрая ты сволочь, Химик. — крякнул он. Я широко улыбнулся и подмигнул Никите, который похлопал меня по плечу, вполне довольный нынешним раскладом. — Слон хитрец не хуже тебя. Кто этот третий человек, Сорняк? — Нет. Из вас никто его не знает. Но если мы с ним через некоторое время не свяжемся, место, где Слон живёт, будет вся Зона знать, все враги Слона. Касьян возразил наигранно отрешенно: — Людей заносит туда, где не поговоришь. На пару метров под землю, например. Я понял, на что он намекает, и ответил: — Вы не вычислите его. Ты всё понял, ага? — снова передразнил я. — Ага. — тут же отзеркалил Касьян. — Заплатишь ты за свои штучки, Химик. Дорого заплатишь. — Дай номер счёта — я переведу. — съязвил я. Касьян промолчал, и я добавил: — Нет больше вопросов к нам? — Погоди! Я не всё сказал. Ещё один вопрос непрояснённый. — Какой? — Отравлены вы.***
В «Малыше» ещё никогда не бывало так тихо и так громко сразу. От шока мне заложило уши, но какой-то грохот всё равно прорывался и нарастал. Я с трудом посмотрел на Никиту. На его лице было написано неверие и страх. — Чего? — вскинулся он. — Отравлены. — повторил Касьян. Я не отреагировал, и он обратился ко мне: — Это не шутка, Химик. Яд был в виски, а противоядие — у учёных. Я обрёл наконец голос и спросил с надрывом: — Какой яд? — Я не разбираюсь. Повторяю то, что велено. Яд… как это? Про-лон-гированного действия, тьфу ты! Он в микрокапсулах, размером с эти… эри-… красные кровяные тельца, короче. Начнут растворяться через пять суток. Столько у вас, чтоб доехать. А противоядие — жидкость с этими, … как их, демонов, звать?.. С нанороботами! Как выпьете — разойдутся по вашей крови, все капсулы переловят. После этого откровения Никита обрёл голос первым. — Что за чушь ты несёшь?! — Это не чушь, Пригоршня. Вам теперь одна дорога — на ЧАЭС, а иначе копыта откинете. — сказал Касьян и заметил неохотно: — Слон мог вам за работу и не накидывать — и так бы всё сделали. Но он справедливый, о репутации печётся. Всё. Отключаюсь. — Стой! — заорали мы, но собеседник покинул волну.***
Ещё минуту Никита пялился в решетку динамика, а потом стукнул кулаком по панели, оборачиваясь ко мне и рявкая: — Врёт! Врёт Касьян, Зоной клянусь! Какие капсулы?! Какие нанороботы?! Это… Это… — ему не хватало дыхания. — Это бред какой-то! Я молчал, уставившись в лобовое стекло. Впереди была Зона — самое её Сердце, самая Суть. Впереди, далеко на горизонте, если сильно прищуриться и податься телом к лобовому колпаку, можно разглядеть металлический блеск Саркофага… — Ты ж тоже не веришь в это? — спросил Никита. В его голосе звучали страх, неверие, надежда. — Не знаю. — просипел я чужим голосом. — Не знаешь? — напарник ужаснулся. — Не знаю! — вскрикнул я, внутренне умирая от страха. — Сам подумай, как они нам яд подсунули? Мы же не… — Касьян сказал, яд был в виски. — Я слышал, нельзя яд с алкоголем смешивать — он его разрушает. — Зависит от яда и алкоголя. — ответил я, останавливая «Малыша». Уложив руки на руле, я устроил на них голову и закрыл глаза. Мне нужна была минута, чтобы всё обдумать. — Но ведь Слон тоже пил! Я умирающе усмехнулся, повернул голову и с нежной тоской глянул на напарника, старающегося не паниковать. Поймав его загнанный взгляд, качнул головой: — Нет. Это я сейчас понял. У него в бокале что-то было налито, когда мы пришли. Не виски. Что-то другое. И он пил. Мы пили из бутылки. А когда ты ему из неё подливал — он уже не пил… — Но… — Никита замолчал, не находя возражений. Я снова повернул голову. Теперь я лежал подбородком на руках и смотрел через лобовой колпак на цель нашей поездки — вроде близкую, но уже… недостижимую. — Понимаешь, какое дело… — заговорил я, стараясь звучать спокойно, чтобы не пугать Никиту ещё больше, — Может, это ложь. Дешевое такое враньё, чтобы мы ящик не выбросили. Но Слон всё верно рассчитал — мы не знаем правды, и узнать не сможем. Он наверняка знал, что мы так и подумаем: бред. И тут же испугаемся: а вдруг правда? Потому что пусть небольшой шанс, что это — правда, что мы отравлены, и умрём через сто двадцать часов, таки есть… А значит — это смерть. И что же, не поверим ему? Поверим, конечно. Даже если большие сомнения будут. Иначе слишком рискованно будет. Никита посидел немного, обдумывая мои слова, и вдруг вскинулся: — А я всё равно не верю! — это была его психологическая защита. Умирать в двадцать три он не планировал… Я тоже. — Это не имеет значения. — сказал я, засекая на ПДА чуть меньше ста двадцати часов. — Ехать всё равно придётся. Обыграл нас Слон…***
Мы были в пути уже пятые сутки. «Малыш» работал на износ, дрожал и трясся от быстрой езды, Никита ворчал и тёр глаза, клевал носом и время от времени сверялся с картой. У меня в голове пульсировала боль. — Никит, я больше не могу. — обреченно произнёс я. — Хочу спать. Остановлюсь, подремлем часок. — Нет времени. — заворчал Никита, тем не менее перебираясь назад и раскладывая койку. — Знаю. — отозвался я. — Сигнализация. — Включил. Никита прикрывая глаза, пробормотал что-то в ответ, но я не разобрал. Перебрался к нему и разложил свою койку. Отключился я ещё до того, как принял горизонтальное положение. Неизвестное количество времени спустя меня разбудил противный писк ПДА. Веки не желали открываться, поэтому мне пришлось размыкать их пальцами. Просыпаться решительно не хотелось. Никита лежал напротив меня, его высохшие серые губы были разомкнуты, глаза полуприкрыты, из них бежали слёзы. Напарник мелко дрожал, обнимая себя руками. Я нащупал кнопку на ПДА и выключил звук. С трудом рассмотрел дату и время. Пятые сутки кончились. Наступили шестые. Осознание пришло ко мне спустя минуту, когда я оценил состояние Никиты как «неудовлетворительное». На четвереньках я подполз к нему и провёл кончиками пальцев по лицу. Его кожа была горячей… Неужели яд начал действовать?.. Я бросился к кабине, завёл движок и рванул на «Малыше» вперёд, не разбирая дороги. Вляпаться куда-то стало неважным. Я должен был доставить нас к ЧАЭС как можно быстрее. Не знаю, сколько прошло времени между пробуждением и моей первой волной, но я ощутил, что всё. Яд начал действовать. По телу прокатилась волна озноба, зубы застучали, а мышцы начало скручивать. Было больно, и я боялся представить, какого сейчас Никите, выпившему значительно бо́льшую дозу. Я прибавил скорости, свернул с дороги, чтобы не тратить времени на асфальтовые петли, и тут же расплатился за это — «Малыш» увяз в болотной каше. Колеса вращались на холостом ходу, разбрызгивая грязь и воду. Броневик не двигался с места. Я поддал газу, но лишь глубже утопил колеса «Малыша». Глянув на приборную панель, я взвыл, — бензин кончился… Я выключил мотор и взглянул вперёд. До ЧАЭС оставалось километров шесть-семь. Я отчётливо видел очертания Саркофага и размыто — полосатой трубы перед ним. Сзади заскулил Никита. Я рванул к нему, прижал ладони к пылающему лицу, дотронулся губами до лба. У напарника температура поднялась до ощутимых тридцати восьми. Я оставил на его коже жалобный поцелуй, отнял руки, и Никита тут же обернул их своими и прижал к себе. — Холодно. — прохрипел он и поморщился, дёргая горлом, будто ему было больно глотать. Моё тело тут же согласно отозвалось на страдания напарника — холод пробрал до костей, в горле запершило, корень языка начал болеть и чесаться. Хотелось сунуть в рот палку и почесаться всласть. — Я сейчас. — я попытался высвободить руки, чтобы достать Никите одеяло, но он не пустил. — Нет. — тихо сказал он и потянул меня к себе. Неловко поджав губы, я перебрался через него и устроился за спиной Никиты. Напарник поёрзал, придвигаясь, и тесно вжался в меня спиной. Я осторожно уложил руку поверх его руки, приободряя, а левой ногой обнял его бёдра, и Никита одобрительно переплёл наши пальцы. Я ощутил, как сильно дрожит его тело, и прижался теснее, стараясь согреть. — «Малыш» увяз, бензина нет. До ЧАЭС километров шесть. — поведал я в белобрысый затылок, и Никита тоскливо заскулил, чуть подался головой назад, и я нечаянно ткнулся губами в его слегка колючий загривок. — Я пойду к охладителю, отдам Черный ящик и вернусь. Часа три, и всё будет хорошо. — чтобы мои слова звучали убедительнее, я потёрся носом о загривок Никиты. Хрипло рассмеявшись, Пригоршня легко погладил меня по руке, сцепленной с его левой кистью, будто пытался образумить. — В Припяти и Чернобыле зомби — у тебя не хватит патронов. По улицам бродят кабаны. После выброса появились аномалии — чтобы их обойти, нужно время. Химик, ты не успеешь. — он обернулся ко мне. — Пока я умираю здесь, ты умрёшь там. — Я поспешу и… — Я тебя не отпущу. — качнул головой Никита. — Я не хочу, чтобы ты умер. — И я не хочу, чтобы ты. — сказал он, надавливая на мою руку и свои слова. — Но твой план — самоубийство. — Я должен рискнуть. — Нет. — Я успею. Яд ещё не начал на меня действовать. — я солгал, и моё тело живо откликнулось на ложь протестом — температура поднялась, я отчётливее задрожал, и Никита понимающе улыбнулся. — Яду всё равно, сколько ты выпил. Химик… — он с мольбой взглянул на меня. — Я знаю, что прошу слишком много, но… Андрей, останься. Тебе не успеть. — он прикрыл рот ладонью, сильно закашлявшись. — Я не прощу себе, если ты погибнешь там, пытаясь мне помочь. — А я не прощу себе, если останусь. — возразил я, едва не плача.***
Но я… остался. Потому что Никита попросил. Ни один из нас не хотел умирать, но только Никите хватило смелости признать, что мне никак не успеть спасти нас. Он прав — после выброса дорога через Припять и Чернобыль заняла бы у меня более четырёх часов, а обратный путь — и того дольше, ведь я нёс бы лекарство, и рисковать никак бы не мог. Потому я остался. Никита позволил ненадолго оставить его, чтобы достать одеяла и тёплые вещи, и сейчас мы лежали под нашими ветровками, в шапках и шарфах, укрытые двумя одеялами, и дрожали в ознобе. Мы обнимали друг друга слабыми руками, жались, будто воробьи в зимнюю стужу. Я касался губами Никитиного лба, отслеживая возрастающую температуру. Напарник шкрябал мои плечи слабыми пальцами. — Химик, мне чуть-чуть осталось. — просипел он, чуть отстранившись. — Что ты такое говоришь? — взмутился я. — Дай сказать. — оборвал он. — Быть твоим напарником — честь для меня, это лучшее, что со мной случалось. Спасибо тебе за всё. Когда умру — дождусь тебя, вместе в сталкерский Рай отправимся. У меня в глазах защипало, сердце больно забилось в груди. — Никит, я чувствую то же. Мне очень с тобой повезло. Каждый раз на вылазках я боялся, что сдохнем. Но страшнее было, если бы я потерял тебя, а сам жив остался. Хорошо, что вместе уйдём. — Хорошо. — согласился Никита, прикрывая глаза и легко ведя пальцами по моей кисти, лаская. Я покусал губы и решился признаться. — Никит, я давно сказать хотел, но боялся, как отреагируешь. Пригоршня издал вопросительный мычащий звук. Я приподнялся на локтях, чтобы видеть его лицо. — Люблю я тебя, Никит. — выдохнул я. — И я тебя, Андрей. — легко отозвался он. — Ты не понял. — мягко возразил я. — Я тебя по-другому люблю. Никита через силу открыл глаза. — Как это? Я замялся, не зная, как правильно объяснить… — Знаешь, вот так… — сказал наконец и подался к нему, несмело целуя сухие горячие губы. Напарник издал удивленный звук, губы немного разомкнулись, и я проглотил его горячий болезненный выдох. Чуть отстранившись, повторил: — Вот так. Никита озадаченно глядел вверх, подбирая слова, которыми лучше меня обругать, и я не был готов к тому, которое он выберет… Напарник перевёл на меня полуприкрытые голубые глаза, лизнул губы пересохшим языком, и сказал: — Ещё. Я изумленно округлил глаза. Действие яда ненадолго отступило, в голове прояснилось. Никита ждал, что я сделаю. — Химик, ещё. — попросил он увереннее и мягче. И я наклонился снова, подмечая, что Никита быстро устраивается удобнее на раскладной постели, чуть запрокидывает голову и размыкает для меня губы. Две тонкие горячие линии изогнулись под моими губами. Никита нащупал мою спину и повёл руки вверх, притянул к себе, разрешая забраться на него сверху, и я вжался в его губы, отчаянно целуя, вкладывая всю любовь, что жила во мне столько лет, подавляемая. Я почувствовал робкое прикосновение языка Никиты и в конец одурел. Я рвался в его рот с отчаянием и страстью, издавал жадные урчащие звуки, и прекратил поцелуй лишь тогда, когда губы у меня онемели. Я лёг рядом с напарником. Наши лбы соприкасались. Его губы стали малиновыми от моей слюны. Я лизнул их, запоминая предсмертный вкус. Никита мне улыбнулся, устроил голову у меня на груди, и я обнял его. Никита нежной лаской забрался мне под одежду и робко огладил грудную мышцу, трепетно скользя пальцами по чувствительной коже. Нащупав затвердевший сосок, осторожно обнял его и погладил подушечкой пальца. От наслаждения я прикрыл глаза и сжал губы в тонкую линию. Грудь обдало жаром удовольствия и я застонал. Никита покладисто расстегнул верхние пуговицы плотной армейской рубашки и припал горячими сухими губами к коже под ключицей, захватил её в рот, с силой втягивая, и легко помял губами. Отпустив, Никита устроил голову на моей груди и выдохнул так, будто взял от жизни всё, что мог. Прикрыв глаза, он сказал: — Химик, знаешь, у меня больше не болит…***
Мне приспичило открыть глаза, потому что глазные яблоки резало будто ножом, а горло болело нестерпимо. Внутри будто царапали когтями кошки. Я испытывал боль, а значит был жив. И я ненавидел себя, потому что ещё не умер. Я очень боялся, что, открыв глаза, увижу труп Никиты и то, что сделал с ним яд. Боялся, что у него сожжены глаза и кровь течет из уголка рта, что его кожа высохла и потрескалась, и сейчас испещрена ранами… Свет в «Малыше вдруг погас, и глаза перестали так сильно болеть. Оказалось, яд вызвал светобоязнь. Вытянув руки вдоль тела, я ощупал кровать. Никиты рядом не было. Я открыл глаза. Рядом с изголовьем постели на корточках сидел человек. Он был укутан во множество слоёв одежды, и я признал его лишь тогда, когда он заговорил. — Андрей, ты как? Это был мой Никита. Живой. Глаза на месте. Кожа в порядке. Изо рта не течёт кровь. Я облизал пересохшие губы и прохрипел: — Всё болит. А ты? Никита сел у стенки и собственнически прижал меня к себе, помогая устроить голову на его плече. — Лучше. Пока ты был в отрубе, я вызвал помощь. Бегун отправил к нам отряд. Среди них был медик — сказал Амоксициллина выпить. Я вот и тебе принёс. Я умирающе усмехнулся Никитиной наивности: — От яда? Никита усмехнулся тоже — со знанием дела, прямо мне в ухо, смешав усмешку с нежным и горячим поцелуем: — Дураки мы с тобой, Андрюха. Медик так и сказал — ДУ-РА-КИ. Это не яд был, а вирус ангины. Какой-то прокажённый, видать, в бутылку плюнул, собака. За пять дней нас свалило. Мы не умираем. Мы просто заболели… — он снова поцеловал меня в ухо, потом, чуть замявшись, под ним, ещё через несколько секунд повернул мою голову к себе, поцеловал в висок, в щеку, посмотрел на мои губы и прижался к ним влажными губами. Я ахнул ему в рот, извернулся в объятиях, и стал отвечать на сладкое движение умелого языка. Ненадолго отстранившись, Никита сказал: — У нас бак теперь полный. Можем прямо сейчас обратно ехать, хочешь? Я тоскливо заскулил, притягивая его к себе за петли шарфа. Мне хотелось целоваться. Напарник ухмыльнулся мне в губы и с готовностью принял мой робкий язык у себя во рту, втянул поглубже и легко пососал. — Я люблю тебя, Никит. — шепнул я между поцелуями. — Я тоже тебя люблю. — пророкотал Пригоршня в ответ.
