Его подчинённая воля

Мои мысли едва походили на разумную цепь, скорее всего, что-то хаотично разбросанное, невозможное понять. Внутри царил несведущий хаос, а давящая вокруг атмосфера тягостного места подливало масло в огонь. В этом месте с каждого угла веяло необъяснимой угрозой, темнота скрывала в себе много слов и слёз пришедших, и кутала в себе охладевшим одеялом, напоенным кровью и криками. Холод и мрак столь въелся в стены комнат, что ни солнечные лучи, ни искусственное преображение в виде строительных красок не спасут это место. Полы сохранили в себе память, и беззастенчиво кричали, скрипом напоминая, сколько бед произошло за каменными стенами. Переживая ненависть и мерзость к прочему эфемерному миру мне становилось легче, но словно меня приковали гвоздями к этому месту, и я ничего не могу сделать, кроме того, как следить за моей стекающей кровью. Запах вокруг сводил с ума, и уже привыкнув к нему, все равно гниль и металлический смрад крови застыл в носу камнем, и уже не вызывал рвотных позывов. Одежда липла к холодному телу, брызги алой крови было как декором моей белой одежде, что явилось с моего пояса до коленок. После того как я нашла выход, нашла конец тоннеля из невообразимых квестов и сущностей в ней, невозможных границ и вещей: тот зеленый, яркий и мерцающий свет лифта стал бы моим спасением, если бы не моя оплошность в виде него. Тот, что всегда рядом, тот, что оберегает, и тот, что даже посредине моего медового сна окажется настороже, затем чтобы я отдохнула после тяжких часов бодрствования. Казалось невозможным заинтересоваться чем-то, что едва походило на человека. Верно, у него есть тело: руки и ноги, пускай, чересчур длинные человеческому разуму и анатомии реального, наружного мира; у него есть разум, и он понимает кто и что перед ним. Но сама тьма вокруг него...она как клубок, и потянув за одну неверную нить, и ты распутаешь его, сделав себе неприятность в виде расползающегося гнева и ярости, что затронет и тебя, и всех вокруг; тревога, клубившееся, там, внутри, медленно разрастется на меня, и я погибну в нем, задохнувшись в нитях, которые уже обвили мою тонкую шею. Паника нарастала с каждой минутой находящихся с ним, но в то же время, я так же чувствовала нечто большее, чем жажда его внимания. Я хотела получить его всего, чтобы каждую секунду он уделял мне, беспокоился и заботился, так, как он это умеет. И эти мысли походили на рой пчел, голова гудела до безумия, хотелось вырвать себе волосы. Комнаты не вызывали привычного страха, скорее, жуть пробирала до костей, напряжение сдавливало мои мышцы, кровь на стенах и полу были противным зрелищем, но не страшным. Я стала одним целым с ними, призраками и монстрами, что вначале вызывали своей жутью лишь ужас. Призрачный мир стал тем место, от которого я не убегала, и я все глубже затаскивала себя в воду, тонула в ней, чувствуя, как мои легкие разрываются в клочья от жидкости, но не могла и думать о спасении, когда цепь железная обхватила мою щиколотку, и тянула на дно, тянула так сильно, что я уверена: мои кости бы переломались в конце концов. … После того, как мои глаза загорелись красным во тьме, как мои руки походили на нечто большее, чем оружие, и как только моя личность отделилась от себя: я точно знала, что прежде не вернусь к обычной жизни. Голос мешал, он заволок собой все пространство до малейших изменений в атмосфере кругом меня. Я до сих пор помню запах гнилых потрохов монстров, покоящиеся кишки и сокрушённые вдребезги кости, драные на ткани кожу, и волосы, вымокшие в крови каждой волосинки, лежавшие зубы, которые едва схожи на человеческие, и глаза, отделенные от зрительного нерва, мутные, как грязное стекло. И никто не успевал среагировать. Они подчинились мне и моей воле сами того не понимая. Но я помню лишь его. Его писк, похожей на котенка, такого же безвредного, как сам он. Как я, сама не понимая, сжала его мозг в ладонях своих и бросила в каменном коридоре, остужая холодом комнаты и своим выбором. Мой холод прежде коснулся его: как зимняя, морозная ночь в январе, когда снег прилип к подоконникам, иней рисовал свои странные витиеватые узоры, а снег по структуре напоминал камень. И этот холод был не таким. Он был отчужденным. Хотел украсть тебя в ночи безмолвной и засыпать февральской метелью. Я бродила по комнатам без мыслей, искала то, чего сама не знала. Скабрёзность на теле смешалась с кровью, липучее, как мед на теле, ощущение гневило и хотелось скорее окунуться в пенную, горячую ванну. Мне вспомнился наружный мир: пейзажи города, в котором я жила. Небоскребы схожие на горы отрезали горизонты когтями, яркие фонарики маячили в темноте густой, а гул машин заполнял атмосферу города, где все и всегда мчались к чему-то. К чему же? К чему все так бегут? Черный дым от работавших заводов уже засел клубком в сердце мира, катаклизмы и природные явления были спазмами его. Спустя всего несколько дней мне стало это чужим. Но страх ел меня изнутри, и я на пятках разворачиваюсь, где я предполагала, находился путь к лифту, как вдали слышу писк. Точно, как плач. Детский, резкий. Словно пищал котенок или щенок. Я обернулась, и навострив уши слушала плач на протяжении минуты. В конце концов сдавшись от переполненных эмоций: сердце, словно скала возле берега моря, а волны, были как горячая кровь, и вода била камень точно так же, как кровь приливала к сердцу пока то, стучит невпопад. Я хотела стянуть уши в трубочку, чтобы перестать слышать его, и подавить внутреннюю эмпатию к неизвестному мне объекту. Открывая дверь, обжигаясь холодом железной ручки, я иду вперед на плачь, шагами рассматривая тусклую комнату, направляюсь к шкафу, откуда доносились всхлипывания; прикасаюсь к резному материалу, точно уверена, что шкаф деревянный, и открывая дверцы в стороны, мое сердце сжимается сильнее: его двухметровая фигура сгорблена, серые руки сложены на согнутых коленах, а длинные, черные волосы скрыли его тело. Он хныкал, а я была рада тому, что он жив. Мои эмоции взяли вверх, и вместо душераздирающей тревоги, что, итак, меня съедала, меня наконец-то возглавило чувство радости. Он жив! И я не убила его своими руками. Он жив, и прямо сейчас передо мной. Боится ли он меня? Неважно, ведь сейчас самое главное привлечь его внимание и всеми возможными способами извиниться перед ним. Было ли это возможно? Скорее всего, его детский плач был нечто, по сравнению с моим инфантильным мышлением. – Я думала, что убила тебя! - нервно хихикнув, протянула ему свою дрожащую ладонь. - Как же я рада, что ты жив! Он обернулся, его бледное лицо приветствовало меня, но улыбка отражала грусть. Я не видела его глаз, но была точно уверена, что он смотрит прямо на меня с расширенными зрачками, словно щенок. Его пряди сползли с колена, и мне невольно захотелось убрать мужские волосы в хвост, чтобы увидеть его всего. Представила, что за тенью волос кроится миловидное лицо, глаза добросердечные, смотрят на тебя как на объект обожания. Его бледное лицо без лишнего изъяна, взгляд как у мальчишки, губы, растянувшиеся в солнечной улыбке. Солнце, посреди серых туч. Сияло ярче прежнего, как в зимнюю пору. Светит белым светом в желтом ореоле. Но вместо этого я лишь махнула его верхнюю прядь в сторону, не открывая глаз, и положила ладонь ему на макушку: так, как он это любил. И заслуживал. Но поразительным было чувствовать его напряженность, после всего пути. Он, который с легкостью мог раздавить меня – боялся. Его руки и ноги как натянутая струна что вот-вот лопнет в стороны. – Ты ненавидишь меня? - я едва разбираю сказанные ним слова, но точно помню, что некоторые из них означали ненависть. Сложив два плюс два, я поняла, о чем речь. – Нет! Нет, что ты... - отвечаю я на их языке, опустив только последнюю строку: ему не нужно всё это слышать. Взяв вверх над своей жалостью, я произнесла увереннее, и инородные слова дались как масло по хлебу: - Я не ненавижу тебя! Я испугалась. Думала, ты мёртв. Его черный, казалось, бездонный рот в миг окрасился поднятыми уголками уст. Он захихикал, явно рад услышать эти слова от меня. И тогда по моему телу прошлись ответные мурашки. Отрада разлилась по телу, я переживала текущую по венам кровь, как она бурлила и охватывала меня, согревая своим теплом, словно огонь, истекающий из каменного камина. Щеки залились розовым, и сердце пропустило удар. – Я рад! Очень! - его писклявый голос оседает у меня глубоко в сердце. Мне действительно не хватало его в этом безнадёжном месте. Он стал мне отдушиной, стал частичкой моего еще не угасшего светлого мира, стал тем, кого бы я хотела видеть рядом с собой на протяжении всей жизни, и пускай мне мысли кажутся как бег с препятствиями, чувства все равно оказались быстрее и ловчее. Я глажу его волосы, они мягкие, пускай и нечистые, слушаю его довольные хихиканья и мычания, сама наслаждаюсь прядями сквозь моих фалангов пальцев. Он отстраняется от рук, и все так же глядя зловещей улыбкой, говорит: – Мы вместе. Я рад! С этими словами он наваливается на меня, обнимая большими ладонями мою талию. Линолеум холодом изрезал тёплую кожу, он опустил меня прямо на пол от чудного момента воссоединения, но я не обращаю внимания. Мне было куда важнее обнимать его холодное тело, питаясь надеждами как бы я смогла своим теплом растопить его лёд, чувствовать приток чужой крови, пускай я и не слышу его сердцебиение или дыхания. … А в голове все такой же густой туман, запах гнили и руки в крови, налипает с оставшийся грязью этого места, как оскомина. Внутри словно месиво: я не понимаю, что болит и почему душа метается со стороны в сторону. Быть может, пришёл мой час? Своим собственничеством я погибаю здесь. Чумазые стены с отпечатками бордовой крови, едва горящий свет и теплая постель – мои ощущения переливаются из стакана в стакан, и каждый из них подписан как прошлое и настоящее, но выбрать я не могу и разбиваю их воедино. Я ищу утешения здесь, но совсем не хочу просыпаться. Я схожу с ума, но не стараюсь предотвратить это. Ведь оно неизбежно. Моя судьба – погибнуть в собственной желчи. Но кое-что может смягчить мою непростую ношу. И он как страж моего беспокойного сна, заглядывает ко мне через изножья кровати, от него веет трупом и землей, но я настолько привыкла к этому запаху, что не различаю – точно ли он так пах, а не я? – Ты отдохнула? - спрашивает он, находя ответ в моих шевелящихся губах и взгляде. Что было интересным, ведь я не смогу посмотреть, каким был взгляд у него. И это печалило мою неспокойную душу. – Да. - говорю я резко и кратко, глубоко вздыхая, чтобы согнать этот прилипчивый, морозный туман из моей головы. Он хихикает, поглаживает меня по плечам своими холодными, как лёд, нет, что-то холоднее, чем лёд – похожее на орудия пыток, как холодное оружие. Но в льду, безграничной бездне я ищу свое утешение в виде проблеска солнечных лучей в зимнем вечере в окружении метели, и оно разливается по моему телу; теперь, вместо холодных рук живого трупа, во мне покоится искра, которую он зажигает как спичку о коробок своим нахождением здесь. Краулинг резко исчезает в мареве, хотя комната казалась мне светлой в первое время. Я сжимаюсь от страха находиться здесь наедине с собой и ищу его взглядом, точно, как мышь в поиске своей норки. Там, где он стоял, сейчас была лишь вязкая тьма, и я невольно тяну руку, чтобы захватить её, но она расползается и уже пытается влезть в мое тело. Монстр появился так же резко, как и исчез, а в его руках серых, как мгла туманная, теперь была монтировка, железная, и на вид не столь потрепанная, как моя, ведь я точно помнила, что забрала её. Я тянусь руками, прежде чем он заговорит, трогаю материал и шипя от холода предмета, принимаю подарок. Он не перестаёт улыбаться бездонным ртом, и отчеканивает мне: – Тебе нравится это? - прямо сейчас он сидел (стоял) в таком положении, напоминающего щенка или котенка на двух лапках, пока остальные две жалобно просят у хозяина еду или игрушку. Я смеюсь от мысли, и вижу, как он расползается в улыбке. Уверена, будь у него хвост – он точно бы вилял сейчас. Я киваю и рассматриваю подарок: обычная монтировка из железа, леденящая своим материалом, средней длины и удобно ложится в руку. То, что нужно для самообороны. Он наклоняется ко мне поближе. Новый разряд из запаха железа и трупа пробуждает во мне что-то новое, от чего я сразу встрепенулась. Отталкивать монстра не хотелось, поэтому переложив лом в другую руку, сжав сильнее, я одной отпираюсь на пружинистый матрас, который изношен и довольно втоптан, и я прекрасно чувствую задницей его пружины. Его пряди щекотят мои щеки, а улыбка сползает: он обращается ко мне не шутя. – Мы вместе. Кратко и понятно, кажется мне. Я не реагирую на слова, пока он прижимает меня к своему телу. Его руки по обе стороны от меня, тело нависает над мной, подобно моей тени, что больше меня в два крат. Волосы касаются моих грудей, казалось, что я уловила вдох его груди, но это было лишь всплеском моей фантазии. Его колени так же по обе стороны от меня, потрепанная черная роба как властна хозяину следовало каждому ему движению. По моему телу льется жар, нет, это было настоящим извержением вулкана. Его лицо оказалось еще больше в тени, и теперь оставались в неведении не только глаза. Я сглотнула, оценивая обстановку и ситуацию, а также стараясь понять его настоящие мотивы. Поняв, что такому как он, а именно жаждущему внимания от человека, я принимаю всецело свое желание, и руками тянусь к его шее. Он вздрогнул от прикосновения горячих рук, словно прямо сейчас я прикоснулась ко льду, невольно растопив его морозную воду. Я тянусь лицом к его, а он не останавливает, наоборот, вкушает мои действия, самому борясь с интересом. Серая кожа сухая и стянутая, и губы оказались такими же. Я начинаю владеть его губами, раздвигая их своим языком и ища его, чтобы сплестись вместе. Чувствую привкус крови и, наверное, кожи, ведь недавно он предпочитал перекусить конечностями то ли монстра, то ли человека, и его предпочтения в перекусах меня не пугали отнюдь. Теперь ясно понимаю свое тело, ведь оно кричит о возбуждении к непонятному исхождению человека. Но тотчас мне плевать, пока он находится в моих руках. Буквально. Он тянет мою голову вниз обратно на кровать, пока я едва всем телом не вцепилась в его щеки, целуя так жадно и горячо, что я бы смогла нагреть его тело лучше июльской жары, и вместо мороза по его жилам текла бы такая же лава как у меня. Его язык совсем неумелый, я смело беру инициативу в свои руки, хотя сама дрожу от страха и абсурдной похоти. Внизу в животе тянутся маленькие иголочки, они врезаются в кожу всецело, бьют по клубку нервов и желают, как можно скорее развязать. Не отрываясь от поцелуя, не открывая своих глаз, я ладонями тянусь от его шеи до торса, отмечая, что он достаточно подтянут, возможно из-за того, что ежедневно он передвигался на руках, тем самым делая большую физическую нагрузку верхней части тела. Мне это неважно, и я спускаюсь к тому, чему мне больше интересно: к его члену, и пальцы в предвкушении тянутся к поясу и ниже, ноготками проходясь по мужским косточкам таза, тянусь вниз и затрагиваю его разгоряченный половой орган. Он внушительных размеров благодаря анатомии носителя, и я сглатываю его и свою слюну, прежде чем оторваться от губ. Мои губы точно порозовели, но его нет: кроме мой слюны, его губы не изменились никак. – Тебе нравится? - спрашивает он, пока я, откидываясь на спину, принимаюсь голыми ногами массировать его член. Я киваю, закусывая губу, а он удовлетворительно хмыкает, ловя мою щиколотку. Я вздрагиваю от холодных конечностей, и начинаю вести сильнее. Пальцы "постукивают" по органу, массируя головку, а он, скорее всего никогда не ознакомлен с таким ощущением, начинает двигать бедрами навстречу мне. Трение холодной, потрепанной ткани остаются выраженными ощущениями на моих пальцев ног, стало быть, удивительным наблюдать, как он, похождение человека, трахает мои ступни и пальцы, активно изучая новые ощущения. Останавливая мастурбацию своими ногами, я тяну его за материал к себе, навалив его на свое тело, пока тот вовремя не спохватился и не остановил приземление своими конечностями. Его серая муть на лице не даёт результата, но я уверена, что сейчас он точно так же возбужден, как и я. Он не реагирует на мои резкие движение. Сейчас я видела в нем того, кто смог бы исполнить любую прихоть. Будь моим желанием достать звезду с темного неба, он согласится, даже никогда не окинув взглядом созвездий. Снова впиваясь губами в его, я растягиваю жилет, который давно пора отправить стирать от налипшей крови и чьих-то разорванных тканей внутренностей. Грязная материя сползает по моему телу вниз, обнажая голую грудь и живот, я чувствую, как по моему телу паутина разлетелась из ссадин и синяков, отпечатков крови от собственных рук и втянутая кожа поверх позвоночника и ребер: от моего питания здесь, которого, впрочем, и не было вовсе. Он следовал за мной и моими действиями, ему было важно лишь то, что дам я. И сейчас я не намерена оставлять его с пустыми руками. Только не сейчас. Ладони сжимают его шею, отталкиваясь от нее, прожигаясь холодом, я ухожу от поцелуя, и смотрю на него. Хотелось видеть его глаза, хотелось узнать, как он смотрит на меня, увидеть там свое отражение и его душу изнутри, что горит искрами, словно бенгальские огни, при виде меня. И пальцы тянутся к черным прядям, едва отодвинув на сантиметр, но тут его огромная ладонь остро впивается в мой локоть, и я едва подавляю крик: – Не нужно этого делать. - говорит он, и я замечаю, как сильно напуган призрак. Я убираю пальцы с волос, смотрю на руку, которая в два раза больше моей ладони девичьей. Все еще забываю, что я обычная школьница перед ним, а он – неизвестного мне происхождения. В груди накатывает желание увидеть продолжение. Стать участником сего события, стать тем, кто приручил монстра из прозрачного мира. Прикасаясь к его шее, чувствуя под ладонью гладкую до зависти кожу, наблюдаю за его движением головы, как он с каждым вдохом всё тяжелее дышит, и то, как тело реагирует на меня: я ласкаю парня, пальцами ощущаю взбухшие вены от ключицы до челюсти, медленно веду вдоль сосуда наполненной кровью его, на удивление холодной совсем, как ледяная вода. Тянусь к его исцелованным мной губам, растягивая рот в улыбке от следствий, которые сделала я. Но он перехватывает мое яростное желание целовать его до упадка, поэтому я покорно слежу за его действом. Он снимает мою руку с его шеи, и отпускает меня на кровать, придерживая за тонкую ткань рубашки. Я падаю мягко благодаря его беспокойству, и раздвигаю приветственно ему ноги, крася место его паха. Его пальцы тянутся к моей руке вдоль плоского живота, бабочки разлетелись по всему телу врассыпную, а я медленно прикрыла глаза от удовольствия исходящее из мужских пальцев. Касается холодными руками сосков, я вздрагиваю, дрожу всем телом ему навстречу, по телу разливается поток горячей крови, и я медленно откидываюсь, освобождая место плотским желаниям. Соски твердеют пока он перекатывает их как шарики, играет с горячей плотью моих грудей, сжимает до тисков, нитями вниз я чувствую возбуждение, каждое его прикосновение - вызывает неподдельную страсть, но я разрешаю ему наслаждаться своим телом, пока он не насытится. Изгибаюсь по скрипучей кровати, руками махая по смятой ткани простыни и одеялу, отданное им мне. Я перестаю дышать, когда его язык округлил сосок, а позже вдоль стал опускаться по линии живота к паху. Половые губы обливаются кровью и взбухают, показывая мое желание его несуществующим глазам. Моя рука очеркивает контуры гениталий, раздвигая двумя пальцами большие половые губы. Оттуда стекает влага. Я стону, желая, чтобы он наконец-то продолжил, и мы вместе шагнем к эйфории. Вместе забудемся. Вместе сделаем то, что сделает нас ближе. Он приближается, и я слышу вновь запах земли и мертвых тел, оно стало таким мне родным, что в моих пальцах поднимается волны от крови, они горячи и касаются его мышц, отчего я проникаюсь к ощущениям, наблюдая. Его лицо бледное, почти прозрачное, а темные как уголь волосы с особой остротой обрамляли его скулы. Глаз нет, но я представила вместо бездонных и кровавых впадин разрез глаз, где во взгляде видны потери этого места, желания стать необходимым и востребованным, что в моем понимании стало – нужным. И уголь волос перекатывался в глаза, такие темные что, казалось, как только опустишь руку в яму, то моментально зароешься в грязи. Но он хотел очищения, хотел быть тем, за которым не страшен ни метель, ни пурга, за которым ты чувствовал себя в безопасности. И вразрез моим навязчивым грезам он касается холодными губами моего подбородка, тем временем держа мои волосы на затылке в кулак, но я не чувствовала боли, все, на чем я была сейчас сконцентрирована – его ласкающий язык снова вдоль моей шеи, переходящий на ключицы, а позже к нижней части живота, понимая, как сейчас он там нужен. Он искушает меня, словно проверяя мою выносливость, сам того не понимая. Меня вновь бросает в дрожь, как только я задумываюсь о предстоящем сексе с монстром, но мое желание кричит на мысли мои, и разбивает их вдребезги как хрустальную вазу о линолеум. И после я не слышала ничего, кроме своего едкого, липкого как мед желания сделать его своим единственным. Хлопковая ткань моих трусов остаются на полу подле его ног, холодные пальцы красят мою разгорячённую кожу у паха, я прикрываю глаза, представляя его своим: он безусловно делает то, что гласит твой голос, выполняет то, что велит твоя душа, живет для того, на что глядят твои глаза. Живет тобой, а ты глотаешь его воздух, будучи необходимой ему. Мои возгласы как бушующие волны о края скал, он заглушает из своим спокойным ветром. Его атмосфера защиты вокруг не даст утонуть в непогоду, не даст шагнуть с неровных обрывов. Я шепчу то, что он не понимает, но чувствует, что оно ему важно. И как милый щенок трется о твою руку чтобы его погладили и сказали, какой он милый и хороший. Он смотрит на меня и взмахами своей головы показывает место своего паха, и я медленно киваю, и вновь откидываю голову назад, когда он передвигает грязную и множество раз неправильно заштопанную ткань робы. Пальцы парня смазывают предуэякулят с головки члена, слышу шипение изо его рта словно сквозняк в теплую комнату. Едва я приготовилась к тому, что он готов, как он вошел в меня, и я вскрикиваю и дёргаюсь, пока его рука заботливо не трет мою щеку, и его взволнованный вид говорит за себя: он переживает и причинить боль мне для него и равно пятью ударов плетью по голой коже. Я улыбаюсь, и бедрами, окутавшими его пояс тяну к себе, тем самым углубляя проникновение. Мне стоит привыкнуть к столь режущей длине его члена. Он опирается руками по обе стороны от моих грудей, я поднимаю свои ладони к его щекам, и тяну на себя, чтобы оставить не менее сладкий поцелуй, как и его движения во мне. Я тону словно айсберг в его объятиях лучах солнца, я таю от его прикосновений и готова забыться в этом месте и существовать ради него, чтобы никогда не оставлять его одного. Нет, это слишком неправильно. В противовес своей зависимостью я и думала только о том, чтобы подчинить. С каждым его движением, толчком я хотела подчинять его себе. Полностью его, чтобы лишь обо мне думал и мечтал, только обо мне беспокоился, только для меня жил, существовал. Подавить его волю под себя. Сделать его сущность для себя. Мысли капканом застряли в голове, а его усердные движения ради моей похвалы застряли в капкане, разбрызгав кровь на мою, итак, загрязненную душу. Краулинг двигается медленно, пытается сфокусировать свое внимание на моих стонах и движениях, и стараться делать хорошо, а не больно. От движений у меня льются соленые слезы, которые я едва успеваю слизывать языком. Надеюсь, что он не обращает внимания на моих вдруг проваленных эмоциях. Промежность окружила его половой орган украшенным паутиной из взбухшихся вен, и я поняла, что сейчас он закончит прямо в меня. Я забываюсь в его быстрых движениях, ведь теперь, неопознанное ему чувство душило, и он скорее хотел ощутить удовольствие в нитях нервов своего органа и живота. И прежде, чем он заканчивает, тихо шепчу: — Ты моя свобода. Свобода, что течёт в твоих жилах принадлежит мне. То, что любишь ты - принадлежит мне. Весь...мой