На счастье

Тарелка выскальзывает из рук и разбивается о пол на кухне. Джисон замирает на месте. Вода продолжает течь из крана и стукаться о металлическое дно раковины, разбиваясь на искрящиеся капли и разлетаясь по всех поверхности. Звон керамики все еще стоит в ушах и исчезать никуда не планирует. Если Минхо услышит — он наверняка уже услышал — и придет на кухню, будет не очень хорошо. У него рано утром тренировка. А время уже три часа ночи. Конечно, Минхо не приходит. Ему не то, чтобы все равно, просто дурацкая ссора, произошедшая на днях, до сих пор висит гнетущим напряжением в комнатах их общежития. Вот уже три дня они жили, не сговариваясь делая вид, будто их друг для друга не существует. Давящую атмосферу между ними заметили все в группе, мучительное мрачное молчание волновало и мешало сосредоточиться на работе. Чан пытался говорить с ними, вылавливая и вместе, и поодиночке, хотел помирить да только зря старался. Чанбин недовольно и крайне очевидно, почти показательно, поджимал губы, когда оказывался с ними двумя в комнате наедине и чувствовал все то тяжелое напряжение, от которого бегали все в группе — в том числе и сами Минхо с Джисоном. Хенджин сторонился хмурого Минхо и настороженно провожал опасливыми взглядами его, а потом шипел на Хана, потому что у Ли теперь всегда было плохое настроение. Феликс, Сынмин и Йени были паиньками и не влезали, пусть и держались в стороне из последних сил. Все равно уже ничего не могло изменить ситуацию. Они в ссоре. У Минхо рано утром тренировка, а Джисон вместе с Феликсом должны уехать днем почти на неделю. Джисон выдыхает, когда в квартире сохраняется тишина. Даже не заметил, как сильно напрягся и замер, боясь пересечься с Минхо сейчас. Это же такая глупость — и сама ссора, причин которой уже и не вспомнить, и беготня друг от друга, а как прекратить это, как выйти из порочного круга недопониманий и недосказанностей никто и не знает уже. Так и продолжают ходить вокруг да около, ждать первого шага от другого, пусть всегда и решают свои проблемы одним днем, чаще всего даже не ругаясь. Почему-то в этот раз не сработало. Они же только учатся жить вместе. Жить ввосьмером в общежитии по выстроенному порядку и правилам Чана было просто, стычки с остальными участниками группы не казались концом света. Жить вчетвером тоже было просто по тем же самым причинам, а оставаться друг у друга с ночевой не то же самое, что вести совместный быт. Так что сейчас они окончательно притирались друг к другу, узнавали все изъяны и учились жить с ними. Возможно, Джисон забыл закрыть дверцу шкафа, и Минхо случайно ударился — припомнить бы сейчас, да воспоминания уже давно потускнели на фоне рабочих моментов. Хан садится, упираясь коленями в пол, и берет один из больших осколков в руки. Края у части керамической тарелки недостаточно острые, как у того же ножа или стекла, но все равно стоит быть осторожнее. Порезы на пальцах будут ныть и мешать играть на гитаре при нажатии подушечками на струны — не то, чтобы это хоть раз останавливало Джисона, неосторожного и неловкого по природе. Осколки от тарелки оказываются в мусорке в считанные секунды. Хан уже осторожнее домывает кружку и ставит ее на сушилку. Кран выкручивается до конца, звук воды приглушается и стихает до поглотившей общежитие тишины. Джисон выдыхает, и это единственный звук, который присутствует во всей квартире — к этому он никогда не сможет привыкнуть, даже стараться не будет. Хан покидает кухню, выключает свет и прямо перед поворотом в коридор тормозит — у самого угла стоит Минхо, прислонившись плечом к стене. Джисон его разглядеть из-за покрывающего мрака ночного коридора не может, услышать в оглушающей тишине общежития ведь тоже не смог. По спине ползут мурашки от близости тепла любимого человека, которого не чувствовал уже так давно и по которому успел соскучиться. — Что разбилось? — хрипло спрашивает Минхо и сонно моргает. Давно ли он стоит тут? — Тарелка. Выскользнула из рук, пока посуду мыл. — шепчет Джисон, сминая пальцы правой руки левой рукой. Волнуется. — На счастье. Джисон не выдерживает и всхлипывает. Минхо стоит перед ним в темном коридоре и говорит, что тарелка, осколки которой лежат в вонючей мусорке, была разбита на счастье. А они все еще в дурацкой ссоре и не контактировали толком три дня. Джисон изголодался по бессмысленным долгим разговорам, мягким касаниям и несдержанным поцелуям, которыми был наполнен так давно и так плотно. Отвыкать от них не хочется, будет почти смертельно. Хан делает шаг вперед и кладет ладони на плечи, скользит ими по лопаткам и сжимает пальцы за спиной. Прижимается грудью к груди, укладывается щекой на плечо и прикрывает глаза. Минхо позволяет это, а потом крепко сжимает его ребра в руках и тянет ближе к себе. — Давай мириться. Они говорят одновременно, а потом Хан вскидывает голову и удивленно смотрит на Минхо. Минхо смотрит на него тоже, гладит ладонью вдоль позвоночника и позволяет насладиться теплыми касаниями через футболку. Улыбка у Минхо такая маленькая, выстроенная почти одними только уголками губ, но самая искренняя и теплая. Джисон чувствует, как воздух в легких замирает, а дыхание прерывается. Хан пылко прикасается к губам Минхо и ведет между ними языком, и Ли позволяет ему проникнуть дальше. Джисон прижимает его спиной к стене в шаге от двери в свою комнату и зарывается пальцами в волосы. Минхо держит его за талию и не отпускает, обнимает все крепче и крепче. Джисон на мгновение отрывается от губ и смотрит Минхо в глаза, улавливая трепет ресниц и ответный поплывший взгляд. Едва касаясь, проводит губами вдоль подбородка и спускается к шее, оставляя горячее влажное касание губ под самой челюстью. Минхо закидывает голову назад, подставляясь все больше. Джисон ведет пальцами по груди и животу, неаккуратно касается полувставшего члена под спортивными штанами и ловит край домашней футболки, задирая ее выше. — Подожди, Хан-а. — останавливает его Минхо, весь запыхавшийся и со сбившимся дыханием. Хан замирает на мгновение и смотрит ему в глаза, но протеста не видит. — Нет. — отвечает Джисон и резким движением стаскивает футболку с Минхо, порывисто припадая губами к ключице. Ждать просто невыносимо. Они потеряли столько времени, бегая от простого разговора и друг друга. Хан столько дней чувствовал себя разбито и подавлено, так ужасно, почти убито и до слез одиноко. Нерешенная ссора с каждым днем ломала его все сильнее, оставляя только тоску, грусть и страх, потерянность и чувство одиночества. Джисон три дня чувствовал себя ужасно, и сейчас хотелось ощутить хоть какую-то мимолетную радость, наслаждение, чтобы прийти в себя. Пальцы нетерпеливо мнут резинку штанов и обжигают касаниями кожу. Минхо дышит тяжело и шумно — Джисон чувствует, как сильно вздымается его грудь под жаркими поцелуями. Хан запыхался не меньше, гонясь за собственным и чужим удовольствием. Минхо цепляется за волосы Джисона, не позволяя ему уйти поцелуями ниже и встать коленями на пол, и Хану остается только вернуться к губам, шее и плечам, одаривая их горячими касаниями. — Что ты за человек-то такой, — выдыхает Минхо на ухо, когда Джисон нетерпеливо спускает спортивные штаны по бедрам ниже и проводит рукой по вставшему члену. Минхо ловит губы Джисона и целует с таким напором, что коленки невольно подкашиваются. Ли тоже будто бы торопится, спешит получить новую порцию серотонина, доведенный ласками Джисона до дрожи в руках. Руки эти сжимают ягодицы так крепко, забираются под футболку и согревают горячими ладонями ребра, спешно забираются под нижнее белье и трогают, сжимают, сжимают, сжимают… Сдавленные стоны тонут в отрывистых поцелуях, торопливых и коротких, но все еще необходимых. Руки продолжают гладить, трогать и сжимать до искр из глаз. Шумные вдохи и выдохи мешаются с тихими стонами, когда торопливые ласки становятся грубее и доводят до точки кипения, после которой должен произойти оглушающий взрыв, из-за которого все обнулится. Минхо прикусывает губы, кончик носа, подбородок и щеки, хихикает и смотрит на Хана, придавившего Ли к стене. Джисон предпочитает переживать оргазм в объятиях Ли и с закрытыми глазами, все еще чувствуя хватку на своем члене, сменяющуюся легкими поглаживаниями. Спокойствие растекается по телу, а вместе с тем и заполняет комнаты квартиры, вытесняя гнетущую тишину шумным дыханием и смешками. Как раньше. — Так соскучился? Не дал даже до кровати дойти. — тихо смеется Минхо и обхватывает Хана за талию, не давая сползти на пол на дрожащих ногах. — А сам-то? — устало улыбается Джисон. — Кончил через две минуты. Минхо мстительно хлопает Хана по попе, но руку не убирает, сжимая в ней ягодицу покрепче. Джисон смеется и чувствует, как в груди разливается знакомое тепло, обволакивающее все тело и дарующее легкость. Возможно, так ощущается облегчение после примирения. Наверно, так чувствуется любовь. Они смеются, стирая с дверного косяка каплю спермы, попавшую туда неосторожно, шутливо дерутся за возможность первым оказаться в душе, и в итоге обнимаются и целуются под теплыми струями в узкой кабинке, тихо разговаривают на кухне с чашками горячего чая в руках о прошедшей ссоре и ее причинах, а потом еще долго обнимаются, лежа в постели и приходят к очевидному выводу. Тарелки разбиваются на счастье.