ocean whales and "love"?

«Океан спокоен, киты перекликаются, ища свою стаю или половинку. Парень сидит за столом в чужом шарфе, вдыхает чужой одеколон и готовится к экзаменам. Глаза видят буквы, читают предложения, но в голове только мысли о нем. Никто не может устоять перед чувствами. Они нами управляют, а не мы ими.»

Меня никогда не волновали влюбленности, отношения, поцелуи, секс — всё это казалось мне глупостями, которыми занимаются мои сверстники, а также все подростки. Я никогда не чувствовал бабочек в животе, о которых мне рассказывал мой лучший друг Чимин. Он профи в таких впоросах, поведал много и прочувствовал тоже. Сколько бы он ни старался, ни одна из девушек, которую он приглашал к себе домой, когда я был у него в гостях, мне не нравилась. Он даже шутил, не гей ли я, на что я ему отвечал, чтоб он не занимался глупостями. Возможно, это связано с моей матерью, которая с самого рождения говорила мне о учебе, карьере и профессии мечты. — Сынок, в жизни нет ничего важнее, чем стать успешным. А я, будучи маленьким, впитывал все это, как губка. То ли отец, который во всем соглашался с матерью, говорил все то же самое и хвастался своими успехами, и вершинами, которые удалось покорить благодаря стараниям и учебе. Я восхищался родителями и хотел стать таким же, как отец. Всегда в школе был лучший, ездил на олимпиады, занимал первые места, мною гордились, хвалили, говоря, чтоб продолжал в том же духе. Поэтому вовсе не было до отношений: я был занят учебой и искал себя в каком-то деле.

Зачем нужно убиваться по кому-то, чтобы потом плакать всю ночь в подушку после того, как тебе откажут?

Думал я.

Зачем заниматься сексом, если можно удовлетворить себя самостоятельно?

И каждую ночь, когда родители ложились спать, представляя обнаженных девушек из порно фильмов, стыдливо спускал все на домашнюю футболку. Мне казалось, что все сериалы, сказки и мультфильмы о любви придуманы для тех, кому некуда девать время, у кого в жизни все плохо и совсем нет разнообразия. И когда им становится скучно и не хватает эмоций, они влюбляются, строят семью, которая рано или поздно разрушится, после того как надоедает, мои родители к примеру. Они развелись, когда мне было шесть, потому что свою карьеру ставили выше каких-либо других ценностей, и, казалось бы, они счастливы: у них есть любимая работа, хоть они не вместе.Чем тогда я хуже? Поэтому всегда брал с них пример. И вот, наступил тот переломный день, когда я попал в больницу — тогда, наверное, все и началось. В моей душе — океан, который я так люблю, возле которого я до сих пор сижу каждый вечер, в нем неожиданно ожили киты, начали бушевать, и своим массивным телом розволновали воду, которая столько лет была спокойной, к которой никто никогда не прикасался. Которую никто никогда не видел. Мне тогда было лет семнадцать. Я упал с велосипеда, когда возвращался домой с учебы. На улице была холодная осень, сумасшедший ветер дул в лицо, глаза слезились, и дорогу было плохо из-за этого разглядеть. Меня подрезал какой-то мотоциклист, в итоге я сломал руку, приземлившись где-то в кустах. Как я оказался в отделении скорой помощи, уже не помню. Меня там обслуживала очень милая медсестра. Она каждую минуту подходила ко мне и спрашивала, как я себя чувствую, так как врач был занят, и в отделении вообще происходил какой-то переполох. Было слишком много пациентов. Мне вкололи обезболивающее и сказали подождать. Я ждал минут пятнадцать, которые пролетели очень быстро, так как всё это время наблюдал за той медсестрой и не понимал, почему не могу оторвать от неё взгляд. Каждый раз, когда она проходила рядом, я улавливал лёгкие ароматы её духов, и, сам того не понимая, прикрывал глаза и наслаждался нежным цветочным запахом. Внезапно из моих мыслей меня вырвал резкий запах горького кофе и немного мужского пота. Который перебил женский аромат. Я открыл глаза, и передо мной уже стоял врач, весь мрачный, в его глазах шторм бушевал, а морская вода билась о скалы. Мне стало немного не по себе. Выглядел слишком грозно и угрюмо, пока не заговорил. Тогда я немного расслабился; было видно, что из-за переполоха в отделении у него совсем не было настроения мне улыбаться, но я ему это простил, ведь он занимался очень тяжёлой работой и старался не подавать виду, как устал. — Здравствуй, малец, с чем пришёл? — его голос был таким по-мужски грубым, и одновременно ласковым, что я стеснялся что-то ответить своим дрожащим, ломающимся голосом. Поэтому я вжался в плечи и опустил голову. Стыдоба. — Он руку сломал, доктор, — к нему подбежала медсестра, та самая, с цветными духами, и протянула ему мой рентген. Но мне уже было не до неё. Теперь я смотрел на него, на его белый халат, на котором, почему-то, не было бейджика. На его острые скулы, густые брови; почти что чёрные волосы, которые были собраны в маленький хвостик, и выделяли выбритые виски. В глаза смотреть боялся. Находясь в своих мыслях, я даже не слышал, что мне говорили, накладывая гипс. Я наблюдал за доктором, восхищаясь им: он так умело все делает, без резких движений, аккуратно. Все это напоминало мне танец рыбок за стеклом в аквариуме, в который отец меня так часто водил. Я улыбнулся, хорошие были времена. Из мыслей меня вытянула мама, которая со слезами забежала в отделение скорой помощи и, отталкивая доктора, обняла меня, рассматривая лицо и с ужасом охая, прикрыла рот ладонями, глядя на гипс. Я заметил легкую усмешку доктора, и мне стало стыдно. Ведь я уже такой взрослый, а надо мной трясутся, как над маленьким сыночком. Но мы для мам всегда остаёмся маленькими детьми, да? Чему же мне переживать? Почему-то я боялся, что меня осудит доктор, имени которого я даже не знаю, которого я вижу первый раз в своей жизни, и которому явно не до меня — у него таких же пациентов с десяток. Но в душе все равно что-то тревожило. Что-то не давало спокойствия. И вот прошло дней пять после того, как я был в больнице, и снова каждый вечер сидел на пляже, фотографировал океан, корабли, заход солнца. С прошлого лета мне Чимин подарил фотоаппарат, и я увлекся фотографиями, думал, что действительно нашёл свое призвание, вот оно. А родители были против. Но я не собирался бросать своё увлечение, поэтому тихо уходил из дома и фотографировал очень много. Под кроватью дома спрятана коробка с фотографиями, о котрой никто, кроме моего друга, не догадывается. Даже сейчас одной рукой у меня это получалось не хуже. Когда в очередной раз я сидел на скалах возле воды, подставляя свое лицо к морскому ветру, ожидал дня, когда мне можно будет снять гипс. И нет, я не только хотел избавиться от этого неудобства, а еще увидеться с доктором. Снова понаблюдать за его работой, снова восхититься им. Посмотреть в его глаза, на привлекательное лицо и острые скулы. Тогда я этого не понимал или же не хотел понимать. От пляжа до больницы было идти два квартала, и я уже не помню, как меня ноги сами понесли к ней, как из скал я оказался в кустах, как шум воды, заменился на гул людей и проезжающих машин. Заглядывая в большие прозрачные двери, ожидал увидеть знакомые черты лица у выходящих оттуда людей. На улице уже совсем скоро зима, нос и щеки щиплет от мороза, а куртка совсем не греет. Я стоял и ждал, каждый раз судорожно поворачиваясь на какой-либо шорох. Страх. Мне нравилось это ощущение; я чувствовал себя преступником, из-за чего адреналин в крови подскакивал, а океан внутри превращался в шторм, но мне это нравилось. И наконец двери открываются, и выходит тот, ради кого всё это затевалось. На моём лице постепенно начала появляться улыбка. Я дождался. Секунда. Ступор. И что делать дальше? Я помню, тогда я был так озадачен тем, что не продумал весь план действий, и стоял как истукан, уставившись в свои кроссовки. Наверное, именно тогда меня и заметили — точнее, услышав шорох в кустах, проходя мимо. Доктор подошёл внезапно, и от этого сердце колотилось так сильно, что мне казалось, я готов был через пару секунд собирать его с земли по кусочкам и выбрасывать на съедение акулам. — Хулиганим? — его голос… Тогда мне хотелось стать Урсулой, забрать его себе и слушать каждый вечер перед сном. И удивившись своим мыслям, быстро от них избавился, потрусив головой, буд-то вытряхивая их. Подняв глаза, увидел, что на меня ожидающе и устало смотрят. Он после роботы, а ему на голову свалился еще какой-то подросток. Тоесть я. Но тогда думать, мне видимо запретили, и мысли были только о глазах этого доктора: цвета ночного океана — такие темные. Чертовски красивые. Тогда, в больнице я плохо их разглядел, сейчас же, вижу во всех красках, и уверен, что в этот раз океан спокоен; совсем не такой как в тот раз, даже, я бы сказал, в нем тихо спят все морские жители. Не забываем, мне задали вопрос. — Я ждал вас, — хах, тогда как девчонка писклявым голосом признался, и так уверенно в чужие глаза смотрел, когда в своих то и дело что от ветра слезы накапливались, из-за чего приходилось постання рукавом убирать влагу. А на лице напротив удивление считывается, глаза немного раскрылись а потом резко сузились. Я немного куртку свою опустил, показывая гипс. — Помните, вы мне его накладывали? Тогда моя матушка подбежала, и я не успел вас поблагодарить, — и как же я был горд собой, что смог выкрутиться, ведь я не пришёл, чтобы благодарить, и любому это будет понятно. Главное — что сказал это уверенно. Доктор хмыкнул, поднимая уголок губы, и покачал головой. А я, как маленький ребёнок, не мог нарадоваться, что он помнит. — Это моя работа, не стоит благодарностей. А ты иди домой и грейся, — он протянул мне чай в пластиковом стаканчике. Я трясущимися руками, то ли от мороза, то ли от адреналина, забрал его, а он продолжил: — Вижу по твоему носу, что ты не первый час стоишь и ждёшь. Правда, не первый — второй. Он снял с себя шарф и обмотал им мою шею. Во мне тогда начала что-то кольнула, где-то внизу живота, а сердце без устали колотилось. А оно переставало? Шторм внутри не утихает. Что этот доктор делает с моим океаном? Почему он так реагирует на него? Я провожал глазами его статуру, а затем тоже направился домой, с полным набором мыслей и фотографиями. Не зная, зачем я сфотографировал его в этом сером длинном пальто, и с коричневой сумкой, а также его машину и её номер. Теперь точно, преступник. Хотя, в этом же ничего криминального нет, да? Я не понимал, почему так реагирую на этого человека: все эти эмоции, взгляды были для меня чужды. Вы спросите, почему светит солнце, и я отвечу, спросите о любом законе Ньютона, я расскажу. Но в этой ситуации я оказался бессилен. Я всю жизнь занимался наукой, а не чувствами и психологией. Поэтому в тот момент я все оставил на потом, адреналин стучал в крови. Но факт остается фактом: я не снимал с себя его шарф, даже дома, и вдыхать его запах было очень приятно. На носу были сдачи экзаменов, и мне не было до разъяснения своего поведения, и чувств. Только радость от того, что шарф — повод снова увидеться. А потом еще раз, когда придется снимать гипс. А потом ещё. И ещё.