Только ради тебя

      Фёдор достаточно бесшумно подошел, отдавая все свое внимание наблюдению и застывая в дверном проеме неподвижной статуей. Государь склонился над кипой пергамента. Его некогда широкие, крепкие плечи осунулись, подрагивая от напряжения, словно пытались удержать на себе бремя всей державы. В полутемной комнате царя обволакивала тишина, нарушаемая лишь скрипом пера да тихими, едва слышными вздохами.       По словам слуги, приставленного к государю, Иван уже несколько часов подряд не поднимался из-за стола. Его глаза, покрасневшие от бессонницы, вглядывались в строки, а лицо с каждым днем теряло былую уверенность и величие. Государственные дела вытеснили из жизни царя всё остальное. Подозрительность, укоренившаяся в его сердце, заставляла его все делать самолично, не доверяя никому, вставая с едва брезжащим рассветом и ложась более, чем просто затемно.       При мыслях о состоянии возлюбленного у юноши болезненно йокало сердце. Басманов крайне редко был склонен к сочувствию, но чем больше он проводил времени с царем, тем больше преисполнилсяэтим чувством. Даже более — Иван пробудил в нем, доныне дремлющее беспробудным сном, желание заботиться. Сначала это безусловно пугало, как пугает все, нам доселе неизвестное. Однако, сейчас Фёдор принял и начал попытки выражать это так, как умел и понимал. — Иван! Мне будет позволено отвлечь тебя? — Негромко окликнул его юноша. Голос Фёдора был тихим, почти ласковым, но в нём звучала такая решимость, что отказ едва ли мог быть возможен. В независимости от ответа, он не собирался покидать покоев, привыкши добиваться своего. — Занят я! Приказал же, не тревожить меня никому! — Царь вздрогнул, но не обернулся. В голосе скользила ничем не прикрытая смесь усталости и раздражения. А главное, только попробуй пожалеть или заикнуться об отдыхе — зарычит же. Но тем Фёдор и отличался от остальной свиты, напоминающей свору диких собак, что привык действовать хитростью. — Знаете ли, государь, негоже заводить молодых любовников и вниманьем их же обделять. — Мягко протянул юноша, также беззвучно приближаясь к нему и нежно оглаживая уставшие плечи.       Эти слова, произнесённые с нарочитой обидой, вызвали едва заметную тень улыбки на устах царя. Иван обернулся, и его усталый взгляд встретился с игривыми глазами Фёдора. — Поистине негоже, Федя, царя от царских дел отвлекать. — Как бы не хотел, не мог Иван чарам избранника своего противиться, потому и не прозвучала эта фраза угрожающее, скорее, не больше чем простое сетование. — Иван Васильевич, ну смилуйтесь. — С улыбкой промурлыкал плут ему на ухо, прижимаясь. — Мне одиноко.       Эта фраза прозвучала настолько жалобно, что вмиг растопила остатки царской игры в гордого недотрогу. В тот же момент, юноша оказался у него на коленях, в теплых объятиях. Кравчий мягко погладил его по щеке, украдкой пытаясь заглянуть в льдистые глаза. — Отдохните ради меня… — Тон не потерял своей жалобной мольбы, а взор выражал все самое нежное и бережное, на что вообще когда-либобыла способна Басманова душа. — Только, если ради тебя, Фёдор… — Тяжело вздохнул государь и опустил перо, словно знаменуя победу красивого плута, устроившегося у него на коленях. Федор же, с упоением принялся осыпать его ласковыми поцелуями.       Спустя некоторое время, когда уже смеркалось, слуга осмелился зайти в царские покои и пред ним развернулась следующая картина: впервые за долгое время, мирно спящий государь в объятиях лиса Басманова, охраняющего сон, чьи янтарные глаза переливались довольным блеском, подобно самоцветам, отражая свечное пламя, а на губах играла лёгкая, хитрая улыбка.