лю(бить)

***

Любовь. В чём определяется любовь? Чем измеряется? Исконно любовью считается взращенное, и после глубоко хранимое в сердце чувство привязанности к другому человеку. Она проявляется в заботе, уважении, поддержке и понимании друг друга. А как быть, если ты совсем ничего не чувствуешь? В комнатушке с обшарпанными стенами, испещрёнными трещинами сверху донизу (благо, что без сквозных дыр), играет старое радио. Ну как, играет — это очень громко сказано, скорее потрескивает и шумит, еле-еле вытягивая скачущую джазовую мелодию, то и дело перебиваемую помехами. Уже чудо, что оно смогло поймать какую-то дальнюю волну, удивительнее даже, чем само её существование. Люди даже в Апокалипсис остаются людьми — голодными до развлечений порочными существами, в перерывы от выживания находят время для... Танцев? Кабаре? Где ещё могут включать джаз? Радио нашел и притащил к себе Ян. Он, подобно сороке, имел пагубную привычку таскать всякий хлам к себе в комнату, будь то теоретически полезные вещи, которые и могли бы пригодиться, но иногда и откровенно ненужные штуки из прошлой, мирской жизни. На этаже они живут только вдвоём, а их комнаты между собой разнятся слишком остро — вылизанная чистота Лэйн, удобство и практичность, без единого бесполезного предмета, и Яновская яркость, пестрящая разностью вещей; заставленные хламом полки, покоящаяся на подоконнике хрустальная пепельница (и где он её только отыскал?) с несколькими окурками в ней, притащил даже какой-то антиквариат, а именно — узорчатую керосиновую лампу. На тумбе покоился электрический чайник, который некуда включить: электричества-то нет. Видимо, служит трофеем. Прошло достаточно времени с её пробуждения у разлома, достаточно для того, чтобы успеть адаптироваться к новому миру. Это в первые дни все казалось сюрреалистичным и нереальным, как будто Лэйн попала в шоу Трумана и за нею теперь смотрят тысячи людей, потешаясь. Что всё вокруг — успешно подобранные декорации, вторящие фальсифицированной истории актёры; что нет на самом деле никакого Апокалипсиса. Теперь же Лэйн смирилась с новой реальностью, но и не оставляла попыток вспомнить хотя бы крошечный фрагмент из прошедших трёх лет фактической смерти, однако те словно напрочь стёрлись из головы. Будто Лэйн уснула и проснулась. Не было никаких трёх лет небытия. Адаптация прошла успешно, только вот никакие чувства к ней не вернулись. Лэйн силилась вспомнить — до инцидента с «Сибирью», она что-нибудь испытывала? Но любое чувство, его ощущение, убегало сквозь расставленные пальцы сыплющимся песком. Помнила, что любила родителей, но не помнила, какова по ощущениям любовь. Они лежат на его матрасе, переплетаясь ногами, расстеленное одеяло жёстким комком валяется у холодной стены, откинутое. То ли комнат получше не нашлось, то ли Дмитрий специально поселил его в заброшенное крыло «Адама» к нестабильной загадочной Лэйн, да еще и в комнату без кровати. Но Ян, кажется, не жалуется — большой двуспальный матрас (опять же, где он его взял? на базе для солдат хранились только стандартные полуторки) лежит на небольшом дощатом возвышении, эдаком импровизированном подиуме. Лэйн шевелится, падая головой меж двумя подушками, глубоко вздыхает — смятые простыни пахнут Яном. Он же, наверняка неудобно опираясь затылком на стену, вальяжно курит, выпуская дым в высоченный потолок. Радио неприятно шипит, а затем меняет песню. Лэйн привстает на локтях, отрывая себя от мягкости пуховых подушек, так притягательно пахнущих своим хозяином; этим невольно привлекает взгляд Яна к себе. Хитринка блещет прищуром в тёмных хризолитовых глазах. Криптограф с какой-то детской капризностью молча тянет к нему руку, выставив два пальца. Усмехаясь, Ян делает затяжку, а затем послушно передает начатую сигарету ей. Тонкая ложится меж женских пальцев, красиво сочетаясь с безучастной Лэйн. Она похожа на задушенную вселенской скукой бессмертную богиню, видавшую слишком многое за свою нескончаемую жизнь, а оттого очень уставшую и измотанную. Даже курит со сквозящей в каждом движении эстетикой: губы смыкаются на фильтре, обхватив, следом двигается грудная клетка, вдыхая взатяг, позволяя табачному дыму заволочь лёгкие, а затем выдыхает тонкой струёй, тут же испаряющейся в воздухе. Пепел сыпется на тонкие пальцы, пропадая в складках простыней, Лэйн это ни капельки не волнует. Она с хозяйской наглостью растянулась на чужой постели, молчаливая, неземная красавица. Дотлевающий окурок, осмотрев без толики интереса, она втирает в сереющую стену и бросает куда-то к плинтусу. Ян восхищён. Радио заметно успокаивается, и песня льётся ровным ручьём, со всеми полагающими мелодичными переливами, без единой помехи или крякающего звука потерянной волны. Прислушиваясь к джазу, Ян предлагает: — Хочешь, станцуем? — Ты умеешь? — опускает на него серые глаза криптограф, отвлекаясь от разглядывания потолка. — Да, — прищуривается, — А ты? — Не-а. — Так даже интереснее. Он протягивает к ней руку, и Лэйн приглашение принимает, с чужой помощью отлепляясь от теплой постели. Прислушиваясь к такту задорной мелодии, Ян ведёт её к центру комнаты, легко принимая позицию, одной рукой развязно обнимает за талию, не отказав себе в удовольствии сжать поплотнее, а второй берётся за её ладонь. Двигается, наступая на нее, вынуждает Лэйн отступить, немузыкально покачнуться, теряя равновесие. И она чувствует — не окрыляющее чувство, а собственную уязвимость и нелепость. Привыкшая работать по четкому плану, в импровизации Лэйн теряется, за неимением контроля в своих руках. — Смелее, Лэйн, держись за мое плечо. — Ага... — она посильнее стискивает пальцы на его плече, прислоняясь, — Дальше что? — А дальше — расслабься. Смешливо фыркает, под раскаты дребежащей песни кружа её по комнате под аккомпанемент бьющего в створки окон дождя. Лэйн максимально ощущает несуразность этой ситуации: пока отряд занят чем-то полезным, расставленный по поручениям Донован, пока бессмертные денно и нощно патрулируют местность, пока генерал разгребает бесконечные отчёты и ломает голову над тем, как им выжить, они тут с Яном танцуют, цепляясь за отголоски мирского и такого смутно-знакомого. До работы Лэйн побывала в нескольких клубах вместе со своей приятельницей, которая позднее и дала ей «билет» на базу «Сибирь» в лице Книги Апокалипсиса. Она не танцевала, но наблюдала, как девушка подцепляла себе спутника на вечер и плясала с ним, отдаваясь диковатым ритмам сполна. Лэйн старается вспомнить, как та двигалась — на пробу виляет бедрами, игриво передернув плечами, плавно качается, легко откидываясь назад, навстречу руке Яна и тут же чувствует, как он ловит её, придерживая спину и наклоняя над полом. — О, вот видишь. Хорошо получается. — Ты опять меня хвалишь за пустяки. — Кажется, мы это уже обговаривали, — Ян настойчиво тянет её на себя, вновь закрутив в танце, — Я не стану ругаться в угоду твоей самокритичности. — Но это объективно было не «хорошо», а, ну не знаю, «сносно», — упрямится девушка. — Ладно. Ты можешь лучше. Просто почувствуй музыку, своё тело, найди в себе какое-то чувство и выплесни его в танце. Лэйн скептично гнёт брови, глянув на него исподлобья. Ян не отрывает от неё глаз, по-кошачьи склонив голову набок. — Я уже давно ничего не чувствую, — хмыкает Лэйн. — Неправда, — настаивает он, — Ты чувствуешь, просто не признаёшь этого. Когда я говорю о чувствах, я не имею в виду только положительные. В грозовых глазках мелькает интерес, быстро скрытый за привычным выражением незатейливого ничего. Он в танце играюче подцепляет её подбородок пальцами, вынуждая задрать голову повыше, и склоняется сам. — Подойдёт что угодно. Твоя страсть к шифрам, та тихая злость, когда тебе указывают, даже твоя самокритичность. Возьми от чувств всё. — Не думала, что ты такой проницательный. — И продолжай, — Ян смеётся, откровенно обнимая её за талию, — Люблю, когда женщины меня недооценивают. — И много их у тебя было? — Ревнуешь? Лэйн щурится, невольно усмехаясь. — Мечтай. Стремительно следовать совету она не спешит. Её чувства, а особенно деструктивные, непредсказуемы, подобно бушующим волнам в океане. К тому же, она знает, теперь они приправлены чужеродным присутствием утробного шепотка, периодически соревнующимся с ее сознанием за первенство. Сила в безразличии. Лэйн несколько сомневается в этой затее — что, если потом она не сможет себя контролировать? Прислушивается к самоощущениям: внутри привычно беснуется злостное нечто, зажатое в плотных тисках самоконтроля и так отчаянно ищущее из них выход. Впрочем, приходит к мысленному компромиссу Лэйн, если она и сорвётся, то виноват будет Ян, который её к этому подтолкнул. Сжав его плечо покрепче, Лэйн постепенно отпускает себя, переставая сдерживаться. Разжимает стальные путы дисциплины, позволяя злобе захватить своё тело. В одном Ян точно прав — долго это прятать нельзя, рано или поздно Лэйн сорвется, и последствия наверняка будут неприятнее простого танца. Поймав ритм, она движет плечами, качаясь плавно и в то же время резковато, контрастно. Её рука змеею ползёт от плеча к шее, обнимая Яна, женские бедра, развязно танцующие с перевальцем, то и дело нагловато врезаются в его, подначивают, толкаясь. Отпустив его ладонь, Лэйн встряхивает копну своих вороньих волос, отчего те плотной волной рассыпаются по узкой спине и стройному стану, затем она уже обеими руками обнимает его за шею, склоняя поближе. Ян же улыбается, жадно наблюдая за ней, в полуприкрытых глазах плещется восхищение; одна из его ладоней опускается с талии на бедро, невесомо сжав в пальцах ткань плиссированной короткой юбки. Чувства искрятся на кончиках пальцев, кажется, даже кровь разгоняется быстрее. Тихая злоба медленно превращается в ярость, выплескивается через резковатые движения. В танце она выражает всё — и недовольство собой, и усталость от количества свалившихся загадок и проблем, загадочный Орден, украденные страницы Книги Апокалипсиса, без которых невозможен перевод, потом злость за утерю уже самой Книги Апокалипсиса, предательство Ника и очередной, уже в край задолбавший ее, культ. Кричат её сверкающие глаза, с серого цвет сменившие на рубиновый всполох, агрессивные наступления, танец больше походит на сражение, борьбу за ведущую и главенствующую роль, пусть Ян даже и не пытается соревноваться, никакой плавности, лишь резкие, распаляющие движения, грубоватые касания, всю злость она вкладывает в этот танец, отдаёт себя ритму. Не призналась бы вслух, но это действительно помогает ей остудить пыл, найти спуск в противоречивых эмоциях. Напряжение растёт и растёт, множится вкупе с азартными искрами в глазах Яна, и вдруг лопается: под конечный аккорд песни Лэйн врезается в его тело, сильно стискивая плечи до сдавленного мужского вздоха. Они замирают, слушая помехи радио и тяжелое дыхание друг друга. — Вот видишь, — говорит Ян, понизив голос, — Ты всё чувствуешь... А Лэйн с неудовольствием замечает, что ей мало. Танец лишь распалил, а не утихомирил всю ту деструктивщину, которая сейчас плавится под кожей и норовит выйти наружу. Она хмурится, почувствовав, как дрогнула верхняя губа, едва не обнажив в оскале зубы. Приглядывается к лицу Яна, склонившемуся ближе обычного; в отчего-то потемневших глазах клубится поволока. Лэйн мимолетно облизывает нижнюю губу и замечает, как Ян за этим бесхитростным движением цепко следит. Её рот кривится в улыбке. — Почему не отпускаешь? — тянет она, заскользив по бинтованным предплечьям отросшими ноготками, слегка царапая его. Ян глубоко вздыхает, на миг прикрывая глаза, затем отвечает с привычной хитростью, но более низким голосом: — Почему ты не отходишь? — Не хочу. — А чего хочешь? «Тебя» сверкают её глаза, прежде чем Лэйн впечатывается в его губы, крадя рваный вздох. Чуть склоняет голову вбок, вжимается носом ему в щеку, едва касаясь края рубца, она стискивает ему нижнюю губу, целуясь грубо и остро. В груди не становится места нежности, по-прежнему не чувствуется никакой любви в каноничном её понимании. Не хочется ласкать медленно и аккуратно, с трепетностью отмечая каждую сладостную реакцию, но зато хочется брать, нагло, жестко и быстро. Что-то в движениях Яна настойчиво подсказывает ей, что он совершенно не против. Терзая губы, Лэйн толкает его к матрасу, вынуждая прервать поцелуй, чтобы безвольно упасть, подчиняясь её напористости. Оглядывает его со снисходительной улыбкой, плотоядной и слегка хищной — мышцы на бледных бинтованных плечах взбугриваются, придерживая его тело, длинные ноги несуразно раскинуты в стороны, сильно согнутые в коленях, ведь Ян по милости своего роста просто физически не может уместиться. Это в нём восхищает. Он возвышается буквально над всеми. Лэйн взбирается, усаживаясь прямиком на него, ляжки сжимают мужские бедра в тиски. «Красивый» — удовлетворённо думается ей, пока она въедливо вкушает его взглядом: фактурное бледное лицо с высокими скулами, четкая линия челюсти, заволоченные желанием темно-зелёные глаза, которые не портят даже синяки, залегшие тенями под нижним веком, чуть нахмуренные чёрные густые брови; к его скулам едва заметно приливает кровь, и это приводит Лэйн в восторг. Его лицо невозможно испортить и чем-то запятнать, бледноту красиво оттеняют растрепавшиеся чёрные волосы, приоткрытые губы чуть припухли от её настойчивых и резковатых поцелуев. Даже шрам нисколько не умаляет красоты Яна — неровные края привлекают к себе много внимания, глубоковатый рубец, скобы, уже довольно-таки плотно вросшие в кожу. Лэйн хочется его изучить. И своим разыгравшимся желаниям она не отказывает — наклоняется к Яну, давит руками на его плечи, заставив полностью лечь, а затем целует шрам. Приоткрывает губы, языком прочерчивая шероховатую линию рубца, каждое углубление, пока не доходит до скоб, подцепляя те зубами. Ян сильнее жмёт её талию в своих ладонях, девичьи ребра под ладонями чувствуются шипованными, но он не отпускает, вздыхает измято и несколько жалобно. Лэйн тянет сильнее и ощущает солоноватость с железным привкусом, Ян молча раскрывает рот, жмурясь. Вспыхнув, боль смешивается с острым, мучительным удовольствием, колышет ей ярость в груди сильнее. Уже не совсем ярость — сложную смесь разных чувств, названия которым она даже не может дать. Не сбавляя напора, она слизывает все выступившие кровавые капли, оставляя истерзанную скобу в покое; возвращается к его губам, вторгаясь языком нахально и по-хозяйски, позволяя-приказывая и ему вкусить собственной крови. Лэйн елозит бедрами, а следом чувствует: он завёлся. От боли и от её действий. Это лишь пуще подстегивает продолжить начатое, Лэйн ведёт рукой к его затылку и стискивает волосы в кулак, оттягивая, Ян же послушно запрокидывает голову, доверчиво открывает шею с остро очерченным кадыком. Она целует бледную кожу недолго, практически сразу сменяя мимолётную ласку укусами, носом ведёт вдоль натянувшейся напряженной мышцы, прикусывая, а следом зализывая, чтобы притупить жжение. Его пальцы сильно и почти больно, но, скорее всего, бездумно сжимают её бёдра, пытаясь удержать стремительно ускользающее сознание на плаву. Лэйн не против — такая боль заводит и её. Хочется не только терзать его, наслаждаясь короткими шумными вздохами и легким трепыханием тела под своими руками, но и ощутить ответную злость охотника на себе, чтобы больше не сдерживался, играя в джентельмена. Она будто интуитивно чувствует его подноготную: за напускной вежливой учтивостью кроется мрак, едва ли не темнее, чем её собственный, то, с каким остервенением охотник истребляет отродий, не может быть не приправлено животной долей нездорового удовольствия. Боль и страх способны воссоздать опаснейший союз. Куда же он так умело прячет природную тягу к жестокости? Лэйн рывками стягивает с него безрукавку, отбрасывает к краю матраса, открыв себе вид на бледный подтянутый торс. Под сетью рёбер и косых мышц протянут ещё один шрам, глубокий и неровный, но давно заживший. Как от неудачной поножовщины. Ян цепко следит за выражением её лица, может, хочет увидеть реакцию, уловить толику того отвращения, которое мелькает на чужих лицах при виде его шрамов, это настолько привычно, что даже смешно. Но в Лэйн нет никакого отвращения, только больное, заразительное и ядовитое желание — она спускается пониже и целует и этот шрам тоже, болезненно прикусывая углубление кожи, срывает с его губ новый свистящий выдох. И отчего так хочется ранить друг друга? Не просто искалечить — а уничтожить, искоренить, собственными руками ощущая постепенно угасающую жизнь в еще бьющихся прожилках вен. В этом, наверное, есть какое-то больное понятие, как иронично, любви: если, отсылая к самому началу, любовь считать чувством, взращенным и глубоко хранимым в сердце, приправленным типичным для человека желанием близости и страсти, то тогда прямо сейчас Лэйн поуши влюблена. Влюблена в эти зажмуренные в предвкушении и истинном наслаждении глаза, в нахмуренные брови, изломом сошедшиеся на переносице, в дрожащий приоткрытый рот, в перекат мышц под бледной кожей, непроизвольно вздрагивающих каждый раз, когда она кусается, заражая его своим ядом. В каждую его реакцию, отзыв на любое её действо, в каждый несдержанный вздох и тихий намек на стон. Лэйн шатко встаёт с него, обделяя жаром своего тела, так нагло крадя его из открытых ладоней. Ян тяжело сглатывает, жадным взглядом наблюдая, как она стягивает с себя мягкую водолазку, кидая к его безрукавке, а затем колготы и плиссированную юбку в синюю клетку. Стройный стан остаётся в одном нижнем белье, сквозь серую хлопковую ткань на груди — практичную, а не сексуальную — проступают твёрдые соски. Лэйн перекидывает волосы за спину, открыв грудь, дразня его ещё сильнее. Это срабатывает: Ян избавляется от своих брюк, вытряхивая длинные ноги. — Du bist göttlich schön, — наивно щебечет он себе под нос, окидывая восхищённым взглядом с лица до голых ног. Как же сексуально немецкий звучит на его устах, произнесенный низким, хрипловатым от возбуждения голосом, а эти рычащие нотки, характерные для диалекта, совсем сводят её с ума. — Что? — Лэйн медленно идёт обратно к нему, ступней отпинывая снятые брюки в сторону, а затем все таки садится обратно на его колени. Ладони Яна прилипают к обнажённым ляжкам, пока он настойчиво тянет её на себя, нетерпеливо сжимая кожу, совсем не заботясь о применяемой силе. — Красивая, говорю. Ты невозможно красивая. Лэйн дёргает бедрами ему навстречу, вжимаясь в твёрдый пах до его тихого стона, до спрятанного лица в сгибе её плеча. Она удивлённо вскрикивает — вовсе он не прячется, придвинулся затем, чтобы сомкнуть остриё клыков на тонкой шее, втягивая кожу в рот, будто он только сдерживается, чтобы не разорвать совсем. Его голодные и резкие движения разнятся с томящейся во взгляде нежностью, с искренностью произносимых комплиментов. Ян звучно отлипает от её шеи, любуясь оставленной яркой меткой, похожей на клеймо. Легкая девичья растерянность распаляет его и раздразнивает, Лэйн теряет подвластный ей ранее контроль, выпуская из ослабевших рук. Она отклоняется, срывая с себя хлопковый топ. Ян хищно щурится. И того они на равных: сублимируют, выражая собственную ярость в грубых, но все же ласках — утоляют жажду крови прикушенной плотью друг друга, алеющими засосами на ключицах и вершинах грудей. Упиваются сладостью скулящих стонов, в коих смешивается боль и наслаждение. Лэйн блестит краснотой бесноватых глаз, грациозно вытягивая ровную спину, сведя лопатки вместе, практически утыкается грудью в его лицо. Качнувшись, Ян покорно спускается кусачими поцелуями ниже, одной рукой мнёт податливую округлость, зубами оттягивает твердость вставшего соска. Женская грудь слегка вздрагивает от судорожного стона, приводя Яна в настоящий восторг, он ведёт носом по вспотевшей ложбинке и блаженно слизывает выступившую испарину. Лэйн возбуждённо движет бёдрами, ища трения, но лишь вынуждает его поплотнее ухватиться за её ляжку, сдавив кожу до белых вмятин от пальцев на коже. Она сипло выдыхает сквозь зубы. Ощущать его грубоватость так благостно, сладко, и как же хочется, чтобы Ян в довесок подставил тонкую грань охотничьего клинка к пульсирующей ярёмной, а Лэйн уверена — он бы смог. Она вновь встаёт, снимая с себя последний элемент одежды и остаётся полностью нагой, доверчиво открытой; перекинув длинную ногу через его бедра, седлает обратно, пачкает естественной влагой ткань его трусов, притираясь к основанию вставшего члена. Недолго позволяет любоваться своим голым телом, подпитываясь восторженным блеском хризолитовых глаз. А следом отодвигает кромку белья, высвобождая эрекцию, направляет в себя. — Постой... Подожди, стой... — бессвязно шепчет Ян, наблюдая, как он постепенно пропадает внутри неё. Лэйн полностью принимает его в себя, вдавливается бедрами в его пах, наблюдая за переплетением двух тел, не спешит двигаться, в полной мере чувствуя наполненность, елейно упиваясь этим. Мягкие стенки плотно обхватывают член, как в тиски. Лэйн — сплошная депривация, не умеющая полноценно удовлетворить свои потребности, ей нестерпимо мало. Она двигается, медленно выпуская член, а затем резко насаживается обратно, слушая сладкий шлепок кожи о кожу. Принимается самозабвенно покачиваться на нём, не соблюдая никакого ритма, просто елозит бедрами, то ли стараясь притереться, приласкаться, то ли вовсе не зная, как будет правильнее, как приятнее. Ян, сцепив зубы до играющих желваков, молча терпит её пытливые движения, гася в себе желание начать толкаться самому. — Боже, — сдавленно выдыхает он, запрокидывая голову. Ладонь его стискивает женскую ягодицу, не торопя, но ненавязчиво направляя. Темп Лэйн до жути медленный и рваный, совсем его не устраивающий, но он все равно позволяет ей ещё немного побыть у контроля, прежде чем ему окончательно снесёт голову. — Не поминай имя Господа всуе, — горячо шепчет Лэйн, ублаженная, по всей видимости, одним только чувством главенства, телесно же совсем нет; добавляет с усмешкой, — Божья милость. И видит Бог — он пытался. Ян переворачивается вместе с Лэйн, опуская на простыни. Выходит из неё, чтобы окончательно снять бельё, поскольку она не позволила ему ранее, Лэйн же заходится возмущённым вздохом, чувствуя неприязненную пустоту. Но ненадолго, Ян возвращается к ней, подминая стройное тело под себя, она обвивает ногами его торс, скрещивая за поясницей, и тут же чувствует толчок. Не успевает застонать, потому что Ян сильнее вжимает её в матрас, и она почти чувствует, как металлические пружины вдавливаются в спину. Желанная грубость затягивается узлом внизу её живота, Лэйн с горящими глазами смотрит на него, приоткрыв губы в немом стоне и восхищении, понимая теперь, как надо было двигаться, чтобы получить удовольствие. Ян берёт темп, ритмично вбиваясь внутрь; даже не выходит из неё, скользит до конца и рывком толкается ещё глубже, давя бедрами почти болезненно, и Лэйн от этой лакомой пытки хочется разорваться пополам, хрусталём разбиться на мелкие осколки. Тягучее блаженство зреет в недрах чернеющего сердца, пресыщая Лэйн отравляющим наслаждением. Она утробно стонет, умоляя его двигаться быстрее, Ян, удерживая себя на одной руке, второй исступлённо гладит её тело, сжимает с остервенолостью, вслушиваясь в сладостную патоку женских стонов. Лэйн, пожалуй, не знала, что близость может быть такой. Опыт у неё был, она помнила его, случившийся до работы на базе, но все то — либо бесстрастный тихий секс в темноте под одеялом, либо быстрый перепихон в угоду мужскому наслаждению. Никто не заботился об её удовольствии, не спрашивал, как будет приятнее самой Лэйн. Ей не нужны были мягкие прикосновения. Ей теперь нужен Ян — считывающий каждую реакцию её тела, порой она сама не знает, чего хочет, но зато он это безмолвно понимает и тут же исполняет, приводя её в полнейший экстаз. Резкая грубость, с силой впечатанное тело в жесткий матрас, диковатый и нещадный темп фрикций, разрезающий тишину комнаты со звучащими где-то на фоне радиопомехами влажными шлепками. Её лицо так близко, что он ловит её скомканное дыхание своими губами, борясь с желанием глубоко поцеловать. Это слишком. Это больше, чем она может вынести. Ян чувствует, как она реагирует на его прикосновения, как дрожит девичье тело под его рукой, как смыкаются мышцы, стеночками обхватывая член плотнее, теснее. Как плещется внутри неё жар. Лэйн благоговейно закатывает глаза в чистом удовольствии, подставляясь под его укусы. Интересно, утоляет ли он свою жажду, когда охотится на отродий? Когда смотрит сквозь прорези маски на ломающиеся в руках трахеи? Сильный и выносливый, его тело подтянутое, рельефное, но довольно лёгкое — вёрткий и ловкий, даже сейчас он не сдавливает своим весом, но давит силой, физической и слегка моральной, щекоча перебинтованными пальцами внутреннюю сторону её бедра. Лэйн царапает ему спину, будто старается вспороть кожу и достать до горячего бьющегося сердца, чтобы вкусить желанную тёплую кровь, струйками окропившую бы ей ладони. Она чувствует с каждым толчком едва уловимое ощущение скорой разрядки, что невольно удивляет её, поскольку оргазм она испытывала в жизни только с самой собой. Лэйн даже не успевает как следует обдумать это, Ян слегка смещает угол, вбиваясь особенно глубоко, и она глухо вскрикивает, до сладкого хруста в позвонках выгибая спину. Ян усмехается и не даёт ей шанса опомниться, перевести дух — поймав под поясницей, легко переворачивает, ставя на колени, ослабшие руки девушку не держат и она падает грудью на матрас, лицом вжимаясь в подушку. Его руки скользят выше по ее бедрам к ягодицам, и он крепко сжимает её, с силой толкаясь внутрь. С её губ дыхание вырывается рваными скулящими звуками, глушась подушкой. Лэйн кое как поворачивает голову, туманным взглядом зацепляясь за его лицо — жадное, голодное, темно-зелёные радужки полны хмельной похоти. Она шевелится, пытаясь подмахнуть бёдрами навстречу, вернуть себе крупицу утерянного контроля, но в ту же секунду ягодицу обжигает хлёстким шлепком наотмашь, от которого Лэйн дергается, вскрикивая. — И не пытайся, — предупредительно мурлычет он, склонившись к её шее, а затем прикусывает, продолжая размашисто входить в неё. Лэйн скулит в ответ нечто невнятное, вновь закатывая алые глаза с бисеринами блаженных слёз на длинных ресницах. Грубость вошла в идеальное сочетание с его природной плутоватостью и хитростью; игривые, разжигающие поглаживания и укусы тут же сменяются жестким давлением на тазобедренные косточки и руку в волосах, сжимающую пряди на затылке. — Wie gut ist es in dir... — жарко выдыхает он ей в шею, грудью касаясь её лопаток, — Du bist einfach unglaublich. Лэйн заходится задушенным стоном, вновь услышав его мурлычаще-рычащий немецкий с идеальным, таким соблазнительным акцентом. Пусть она и ни слова не понимает, одной только хриплой грубой интонации достаточно, чтобы повторно вознести её до пика. Ян, силком потянув за волосы, просит, касаясь губами скулы: — Küss mich, schatz, — сам поворачивает её голову, — Поцелуй. Лэйн звучно раскрывает губы, послушно целуя его, сразу остро и глубоко. Не теряет возможности отмщения, оттягивая его припухшую нижнюю губу зубами, следом с какой-то изломанной лаской зализывает. Яна ведёт похлеще, чем от крепкого алкоголя. Он, оставив в покое её бедро, бегло скользит пальцами к низу её живота и ведёт ещё ниже, нащупывая скользкий от влаги клитор. С мокрых губ срывается проклятая, отчаянная симфония стонов. — Ян... — грудно-стонуще выдыхает она, жалобно кривя брови. Он наблюдает за её эмоциями со снисходительной и лукавой улыбочкой, мол, а говорила, что ничего не чувствуешь, как же. Темп фрикций совпадает с ритмом пальцев на клиторе, полностью уничтожая Лэйн за несколько резких толчков. Она кончает с протяжным криком, пока голос не обламывается в всхлип, вынуждающий её шумно глотнуть воздух. Похабности картины, её выгнутого дрожащего тела и искажённого в экстазе лица с головой хватает, чтобы через несколько толчков кончил и Ян, пачкая ей внутреннюю сторону бедра. Он ложится к ней, ласково поглаживая наверняка уставшую поясницу, следит за тем, как размеренно двигается её грудная клетка, пока Лэйн восстанавливает дыхание. Она, позволив себе недолго понежиться в его руках, мягко отодвигается и встаёт, потянув спину. Откровенно красуясь метками на теле, нагой проходит к окну, посматривая на оксфордский промокший двор, совсем не заботясь о том, что кто-то может её увидеть. Подле хрустальной пепельницы валяется полупустая пачка сигарет, зацепив пальцами одну и прихватив спички, Лэйн возвращается к нему, уютно сраженному негой. Заботливо даёт ему прикурить, чиркая спичкой у лица. — Откуда у тебя перья в комнате? — спрашивает она, вертя в руках чёрное перо, что нашла на подоконнике. — М? А, это. Иногда ворон залетает, — хмыкает Ян, щурясь, выдыхает табачный дым. — Ворон? Такой, с белым маленьким пятнышком? — А ты откуда знаешь? — Он ко мне тоже залетал. Лэйн откровенно любуется им — после грубого секса в груди расцветает незнакомое щемящее чувство, подкидывая мысли о том, что даже будучи резким, Ян все равно был с ней аккуратен. Любовь ли? — Тогда он, должно быть, твой, — задумчиво тянет Ян, посматривая на её шею, исполосанную отметинами и укусами. Полностью твой. На фоне радио кряхтит новой помехой и, хрипнув, смолкает.