Метод МакКоя

Мужик или не мужик, в его роду решала последовательность. «Что делаешь, делай». Так стали врачами дед c отцом, да и сам Леонард МакКой первую треть жизни считал фамильную черту большим благом. Но от дара до проклятия — один шаг, и этот шаг Ленн совершил, когда Мириам залетела. Студентка меда, двадцать третий век! Звоночки с её стороны были и раньше; ему б прислушаться ещё тогда — не пришлось бы через пять лет бежать с лица Земли во мрак и тишину, ободранным до костей. Но МакКой — человек последовательный. Никогда не было, и вот опять. Один раз сунул флягу парню с подбитым глазом! Опомниться не успел, как уже делил с ним комнату, потом — постель, из опалы протаскивал на борт навстречу славе, а щас эта наглая рожа трётся щекой о плечо и, ангельски норовя заглянуть в самую душу, просит прощения. Леонард брезгливо стряхнул авансы. — Что я тебе говорил? Никакого блядства. Вали к своим чупакабрам. — Ничего не было, Боунс! Ну да, флиртовал. Завлёк напрасными ожиданиями. Поэтому они и... — Про таких, как ты, говорят: «бодливой корове бог рог не дал». Врёшь как дышишь, но более неумелого вруна свет не видывал. Джим Кирк, по недоразумению капитан «Энтерпрайз», выпрямился и встал с дивана. Теперь оба, скрестив руки, жгли друг друга оскорблёнными взглядами. — Так я и не стараюсь, а знаешь, почему? У тебя то отчёты, то диспансеризация, то «не приставай». Я люблю тебя, но ты скучный, Боунс! МакКой, откидываясь назад, уложил лодыжку через колено. Дёрнул головой: — Вот как? Понял, принял. Дверь там. Хлопнув по бесконтактному датчику отпирания замка, Джим прогрохотал вон. Несмотря на огненный шар обиды в груди, палуба чуток уходила из-под ног — верный признак лажи. Нет, ни как капитан, ни как партнёр, Кирк не позволил себе ничего лишнего с посольской парочкой. Просто каждый раз перед тем, как его начнут в чём-то подозревать, у него делался «этот» вид. Оборонительный, с пониманием всей невероятности правды и взглядом таким распахнутым, что не захочешь, а прочтёшь глумление на донышке. Ладно, последнее — потому, что Джим красавчик. А ещё баловень судьбы, умелец лавировать между капель дождя (или метеоритов), и за то ему всё сходило с рук. Вот и Боунс про ложь бурчал больше для острастки. Профилактически, чтобы Джим верил в свою прозрачность и не брехал битому жизнью доктору. Джим хихикал в рукав и ради собственного блага поддерживал эту веру в Боунсе. Так где же он налажал? Холодный камень залёг в желудке от образа Боунса на слове «скучный». Родная хмурь, задиристая и живая, как обтекла с помертвевших черт. Леонард поставил точку, и это было в тысячу раз хуже ора, ибо где ор, там ещё есть надежда. Когда назавтра МакКой не появился на мостике побесить Спока, впихнуть Джиму горсть витаминов, «забытых» с утра, и паникёрски прокомментировать планы на день, Джим убедился: дело дрянь. Боунс замкнётся, и день за днём раненое сердце будет обрастать слоями коры. Надо срочно предпринять что-то перпендикулярное. И не поздней вечера.

~

Леонард не срывался на подчинённых. Он иррадиировал. В медотсеке знали: ругливый Боунс — погода «ясно», молчащий — к беде. Ходить по струнке, ускорив шаг. Рабочую переброску остротами, кофе-брейки, сплетни после смены — отставить. Закономерно, дела сдали досрочно, и обход палат МакКой завершал один. В душе чередовались прибитость, гнев и гул апатии, напускаемой, чтобы крышку не сорвало негодованием — и страхом. Где-то за мозжечком скребло предчувствие, что теряет он больше, чем отнял. За глоток бурбона Кирк отогрел его и дал хлебнуть свободы, какой Ленн отродясь не пробовал. Рядом с Джимом он задышал полной грудью. И мастерски обходя закон, в том числе закон природы, чтобы мерзавец мечтал и жил; и раздувая над ним паруса своих мышц, МакКой чувствовал себя... Скучным?! Последней палатой значилась капитанская, в кои-то веки не занятая президентом клуба самоубийц. Но оборудование, на тот самый случай, проверить стоило. Натюрморт, представший очам старшего медицинского офицера, носил название «и смех и грех». На стуле лицом к двери восседал Джим, одетый как первоклассник на линейке — в белой сорочке, костюмных брюках и глянцевых туфлях. Толстой витой верёвкой он кое-как примотал себя к подлокотникам за запястья, скрещённые перед грудью, поверх расхристанных манжет. МакКой прицокнул языком. Он, как любой землянин, повидал горячих картинок с японками (американками, орионками, нужное подчеркнуть) и неоднократно на них передёрнул. Даже такой, пользовательской насмотренности хватило, чтоб покоробиться Джимовой порногра... профанацией. — И что означает сия икэбана? Джим надел максимально виктимное выражение, так и просвечивающее нахальством: — Ровно то, чего ты всегда хотел. Сижу смирно, пока тебе не надоест. — Значит, пока не надоест, — монотонно повторил Боунс, обходя инсталляцию. Вне поля зрения он остановился, чем-то буднично шурша и постукивая. У Джима по позвоночнику прокралось опасение, что его сейчас так и оставят, под грифом «не беспокоить». — Эй, — он вывернул шею в тщетной попытке увидеть, что там творится и творится ли вообще. — Уже надоело! — под возглас Боунса над плечом, ядучий гипо воткнулся Джиму в бедро возле паха. Он подорвался с места, приподнял за собой стул — и разом ополз обратно от разлившейся по венам слабости. — Ты что творишь?! — попробовал возмутиться, но его уже распутывали. К кистям и предплечьям, малость подонемевшим от неумелых петель, возвращалась тактильность. А воля — нет. — Предлагаю подумать над своим поведением, — пропыхтел Боунс, побеждая последний узел. Затем он сложил вервие вдвое, придирчиво осмотрел на свету. — Кто ж так вяжет! — Оу, да ты мастер? — поднял брови Кирк. — Какие таланты я проглядел! — Наслаждайся, — через пренебрежимое сопротивление МакКой разжал ему зубы и сноровисто прочеркнул перетяжкой приоткрывшийся рот. Умаянный как под градусом, но всё-всё чувствующий Джим не мог / не хотел пошевелить ни единым мускулом, пока Боунс зловеще возился у репликатора. Не упал лишь благодаря низкой спинке под поясницей. Знакомым эластичным бинтом — чёрным, для шику и маскировки, в чьём деликатном обхвате Кирк перехаживал вправленные вывихи и недолеченные растяжения, — ему залепили глаза. Рубашка была методично снята, руки стянуты за спиной выше локтей, так что между лопатками врезалась складка, а запястья сошлись над задницей и тоже подверглись фиксации. Медово заныл хребет; плечи обдало жаром. Ленн проверил, не пережал ли нервы, а после откровенно пялился на могучую выставленную шею, обвязанные верёвками бицепсы и гладкую выпуклую грудь. Джим зарделся от диафрагмы до линии роста волос, ослеплённый, безгласный. Вздумай он застонать — а до этого недалеко, — всему персоналу известна «любовь» капитана к медпроцедурам. Никто не побежит спасать. Его разули. Ремень вынули резко-плавным движением, что аж ткань нагрелась, издав многозначительный свист. Пафосные брюки бесцеремонно разрезали хирургическими ножницами — от стоп до боков, путь холодного шарика на конце нижнего лезвия Джим вытерпел дважды. Словно груз, его подняли за связку между плечами, стащив со стула полностью голым. Неслушающиеся ноги волоклись и заплетались, пока Джима не опустили коленями на прорезиненный коврик. Опорой под затылком, похоже, стал поручень, за который возят биокойку. Джим шатнулся. Уже представил искры из глаз и кровь из носа, сломанного об пол, но задние концы верёвочного трензеля Боунс осмотрительно привязал. Ещё не всё?! В невозможном прогибе Джим свидетельствовал, как одну за другой его щиколотки подтягивают к бёдрам. Миорелаксант оставлял ему ничтожную силу бороться за баланс, и ещё дышать. Шумно. МакКой отступил полюбоваться Кирком. Выгнут, как лук. Живот тяжело ходит волной неровной, то выкатываясь, то опадая. Кожа румяная, блестит. Тонкая: видны растянутые плитки брюшного пресса и выпяченный шариком пупок. Соски тоже торчком, а в довершение — хороший такой стояк. — Скучно? — осведомился Леонард. — Я могу тебя надеть, как перчаточную куклу, и поводить. Или, знаешь, есть такие груши, которые загоняют в задницу и накачивают до упора. Ты сейчас и слона примешь. — М-м, — Кирк протестующе мотнул головой. То есть, попытался. Внешне только жилка на шее взбухла. — А хочешь, введу вибратор на пару часиков. Одной жопой ты не кончишь, мы проверяли. МакКой блефовал. В такой позе не вставить ничего толще пальца, — что он, присев, и сделал. У Джима перехватило дыхание, а член пустил слюнки, когда доктор пощекотал простату. — Умница, готовился. Не то мог бы выйти конфуз. Дольше напрягать шею подопытного было опасно. Тем более, имея виды на его заднюю часть. В чистоте пола палаты сомнений не возникало, и всё-таки Ленн поморщился, утыкая Кирка скулой и плечом в коврик, скрученными кистями вверх. Взгляду открылась томно расслабленная дырочка. Леонард щедро налил в неё подогретой смазки — медленно-тягучей струйкой — и с наслаждением запустил аж три сложенных пальца в тёплую мякоть, ощупав податливые стенки, разводя, потирая, ныряя туда. Джим блаженно постанывал: наверно думал, что прощён. Но МакКой был человек последовательный. — Ты такой скушшный, — протянул он. — Хотя, пожалуй, я тебя трахну... если попросишь. Капитан гордо замолк. Его ремень валялся рядом. Этот ремень МакКой намотал на кулак, оставив конец ровно такой длины, чтобы не колебался в воздухе. Булки у Джима что надо. Но впечатлить их поркой? Не с его детством. Боунс стегнул прямо по центру. По нежному, приоткрытому, возбуждённому, заласканному анусу. Верёвка через рот не удержала визглый рык. Колени Джима подпрыгнули — миорелаксант начал отпускать. Яркая кайма слизистой побагровела, зажимаясь и трепеща. Двигать губами Джим по-любому не мог и лишь хрипел, часто-часто дыша опущенным животом. Ещё удар. Смазка усилила звук весомого кожаного плеска, и сам контакт. Было видно, как боль пульсирует под тончайшей плёнкой. Джим содрогался в прерывистом стоне. МакКой погладил его бок. — Больше никаких блядок? — Мм-хмм! — Берёшь свои слова назад? — Грррр. Кирк ненавидел быть припёртым к стенке. Леонард вложил весь дар убеждения в финальный аргумент. В бегстве из-под ремня связанный по рукам и ногам Джим вытянулся, почти лёг на грудь. С зажмуренных глаз сползла вымокшая повязка. Ленн поцеловал стрельчатые ресницы. — Ну всё, всё, — ворковал он, распутывая измочаленный зубами джут. Уголки губ Джима были натёрты, язык еле ворочался: — Хы... е... шкух'ный, Воуф! — Переведи? — Ахни... еня... агауха. Показатель твёрдого желания Кирка выглядывал вниз из-под яиц. Чуть не поломал! Как уже говорилось, МакКой отличался последовательностью. Поэтому он разделся, освободил Джима, с дермальным регенератором тщательно размассировал следы верёвок, и лишь потом, стоя на коленях между голенастых ног, скомандовал: — Поднимись. Легко сказать... Джима поплавило. Так хорошо было лежать, принимая дорого заслуженную заботу. Коленные чашечки ещё ноют, руки отказывают, а о том, чтобы сомкнуть ягодицы, подумать страшно. Добавить к этому зарёванную физиономию и застоялую мучительную эрекцию. — Э-а, — упёрся он. МакКой только вошёл в раж. Поддел разморенные килограммы одной левой под талию, ставя на четвереньки, и чуть ли не на весу заправил болт в выпоротую дырку. Ещё никогда ему не было так горячо и сочно. Джим хныкнул. — Пригорает? — посочувствовал Леонард и распрямил его. У Джима действительно горело по контуру между стиснутых половинок, где его насадили на свинцовый лом. В лаково-белой дверце шкафа, как в молоке, он видел себя, распластанного спиной по груди Боунса. Знаменитые руки бережно обнимали горло, больно нащипывали соски и цинично пальпировали живот. Проминая низ, они заставляли тяжёлый член плясать, едва касаясь его тыльной стороной. Казалось, Боунс хочет достать собственную головку, впёртую Джиму в предстательную железу. Кирк истекал предсеменем враздрызг, до склизких меток на коже, до рези, как бывает при нужде. — Не наво! — он согнулся, пряча пупок от большого пальца, который пытался его разгладить. — Мне уйти? Джим повесил голову. Наконец-то перестал болтать. — Держись за меня, — сжалился МакКой. Он закинул руку Джима к себе на плечи, заныривая тому под мышку, подхватывая за грудь выверченный торс. Губы сами нашли край натянутой грудной мышцы. Перед тем, как впиться в него засосом, Леонард предупредил: — Обронишь хоть один звук — кончить не дам. Если понял, кивни. Упрямство Кирка не уступало заядлости МакКоя. Когда Боунс, опершись на свободный кулак, начал двигаться, доламывал Джима даже не член в яблочко, а эти мягкие укусы с языком в область, где наслаждение граничило со щекоткой. Джим заглатывал воздух не дыша. Только голову вскидывал, даже когда Маккой дошёл до соска, не оставив на пути живого места. Он чувствовал, что Боунс вот-вот. И тот ускорился, когда стало уже невмоготу, сплюнул в ладонь, чтобы заключить в неё распалённую головку, подвигал крайней плотью, туго скользнул до основания... и взял Джима за яйца. Джим заорал. Это был самый долгий сломанный оргазм в истории.

~

После они лежали на биокойке под единственным одеялом, сплетясь, чтобы не грохнуться. Мелко знобило обоих. Джим мусолил губами ключицу Боунса и загрубелый скат плеча в южных веснушках. — Значит, я больше нравлюсь тебе таким? Прозвучало грустно. И как он был человек последовательный, МакКой сказал: — Не. Когда стонешь, лучше.