Шоу вне шоу

      У Арсения Па жизнь интересная и разнообразная…       В ушах скрип и хаотичные вздохи.       Стол на ладан дышит.       Арсению и тридцати нет, но с каждым вымученным всхлипом ему кажется, что ещё немного и на ладан задышит уже он.       Мычит.       Перед мутными от похоти глазами плывёт пространство. Голая и вспотевшая кожа вжимается в ламинированный ДСП, трётся с неприятным скрипом; грудь так сильно елозит затвердевшими сосками по гладкой поверхности, что рот приоткрывается против воли от этого разогревающего до колкого зуда трения.       Арсений не в силах контролировать голос, не в силах молчать, он одно сплошное ощущение, оголённый нерв, связки саднят от усилий, он постанывает хрипло и абсолютно бесстыже, пока позади пыхтят и вбиваются поршнем, жгут нежные хрящики ушей каждым первым скупым и натужным выдохом, таким тяжёлым, поверхностным…       Идеально.       Антон Андреевич трахает расчётливо, так вдумчиво и в одном ритме, что сердце грозит пробить столешницу, минуя сопротивление рёбер, и улететь куда-то к металлическому каркасу, благодаря которому вся эта конструкция вместе с Арсением и не грохнулась в первые же секунды, отправляя его бренное тельце в саму преисподнюю.       Хотя тут, на поверхности, сейчас явно жарче.       Слюна мажет по столу, делает его ещё более глянцевым, блестящим в свете прожекторов, Арсений скулит уже совсем на низкой ноте, дёргается, не в силах отстраниться, отползти, прижатый силой до звонкого «ах».       Доигрался.       — Ну что ж ты голосистый такой у меня?..       По мягкому языку, уверенно и беспрепятственно, в рот соскальзывают сразу два пальца, крупных и длинных, с хорошо выраженными суставами. Антон Андреевич давит на самый корень с издёвкой, проверяет возможности, скабрезно и довольно усмехнувшись на резкий рвотный позыв — у Арсения глотка сокращается от этих безжалостных нажимов, вталкиваний по самые костяшки, и он бы раскашлялся, распсиховался, зубы бы стиснул до чужого недовольного шипения, но позади будто чувствуют, хмыкают шумно в покрасневшее ухо, прихватывают за мочку с оттяжкой и удовольствием, посылая по всему телу толпы мурашек, а потом узловатые фаланги исчезают, цепляя напоследок кромку резцов. Слюну на подушечках растирая со знанием дела.       Так бесцеремонно, спокойно в своей вальяжности, будто не трахали только что глубоко в горло, не цепляли ребристое нёбо и не провоцировали чувствительный и маленький язычок в его начале, постукивая по нему подушечками перебирающих вязкую слюну пальцев, заставляя вновь и вновь сотрясаться всем телом от подавляемых приступов кашля.       Во рту до сих пор вместе со слюной гуляет фантомный привкус желчи и смазки, той самой, которой его эти пальцы и разрабатывали, готовили под себя, растягивали нежные стенки до приятного тянущего ощущения, на грани боли и позорного, бурного оргазма, пока мышцы с охотой не поддались, пока Арсений не сдался, чувствуя, как его трясёт от желания — артачился бы меньше, не думал о стыде, может быть и кончил уже сто раз довольно, а не содрогался в затянувшемся предвкушении с беспомощно втянутым животом и хаотичным «пожалуйста» на языке, повторяющемся слишком громко и часто, чтобы не быть услышанным.       Ну или кое-кому всё-таки под двести лет наконец-то понадобился слуховой аппарат.       На щеке холодно и раздражающе стягивает — Антон Андреевич утирает эти самые пальцы небрежно, чертя только ему одному понятные узоры, щекоча крыло носа напоследок до тихого фырка и ложась на рот уже всей шириной ладони, большой и горячей, требовательной, сразу же лишающей и толики возможности шуметь — теперь только сопение и жалкие хныки.       Антону Андреевичу нравится опредённо.       Внутри становится только теснее, и так не маленький член будто ещё сильнее увеличивается в размере, пульсирует, отдавая своим жаром и желанием куда-то в живот, странным и раззадоривающим покалыванием, когда замедляются толчки и Антон Андреевич с оттяжкой толкается внутрь, хлюпая и нахваливая за спиной его «натруженную попку» — не для ускорения подступающей разрядки, а для качества, чуть ли яйца не заталкивая между совсем развороченными и припухшими краями ануса, вжимаясь своими тёплыми бёдрами в наверняка раскрасневшиеся ягодицы Арсения до сладостных судорог, до попыток дёрнуться вперёд от слишком полных ощущений…       Крепкая, подрагивающая от натуги и мелких старательных укусов, — «щекотно, ёб твою, Арсень», — ладонь уже вся липкая от слюны, настолько старательно по ней скользит язык и обдаёт дыхание отчаянно разомкнутых губ, беззвучно шевелящихся и пощипывающих хиромантские линии подобием ласки.       Не всегда же кусаться, правильно? Хотя бы чередовать, мазать по линиям, марая в поцелуях и жизнь, и сердце, и здоровье, и множество других, таких же важных…       Все собой заклеймит.       — Арсенечка, а ну попку приподними свою красивую, — Арсений не знает, что оглушает его сильнее: строгий и одновременно любовный шлепок по бедру или чужой голос, такой низкий и сипящий, пробирающий до поджавшейся мошонки и дрогнувших ног в тандеме с этими абсолютно омерзительными фразочками престарелого педофила: под ногами так мокро от предэякулята из-за них, ужасных и бесящих, что можно закончиться с минуты на минуту, откинуться от срывающихся с уретры капелек семени. — Давай-давай. Ну?       Деликатный приказ не ждёт, как и не ждёт Антон Андреевич, свободная рука на талию ложится, так обжигающе и цепко, впиваясь в кожу полумесяцами ногтей, наверняка оставляя после себя неглубокие лунки.       Арсения вздёргивают почти без усилий, прихватывая пальцами подвздошную косточку, — будто она для этого и была создана, удобный для управления им рычаг, — вынуждают взбодриться и перестать лежать на столе бездумной массой.       Мышцы будто ватные, но он всё равно старается, приподнимается на носочках, чувствуя, как по всему телу проходит дрожь слабости и удовольствия — в таком неудобном положении принимать в себя крупную головку и всё основание члена ещё приятнее, но при этом труднее, каждый толчок заставляет замирать и сопеть-сопеть-сопеть, судорожно и шумно, в ребро чужой ладони заложенным от подступающих слёз носом.       Натянут, как струна, ещё чуть-чуть и точно лопнет — в этом то и вся соль, — без «фа» и «ля» — он ведь знал на что идёт, знал отлично, раз за разом ловя в зеркале своего столика в общей гримёрке чужой тяжёлый и цепкий взгляд, ловя намеренно, не пропуская ни один, встречая его со всем своим нахальством и кокетством, принимая нелепый флирт ответным, смелым и игривым, видя, как вспыхивают чужие глаза, теряя усталость, ни в коем разе не бракуя приглашения на дачу, интригуя, завлекая, располагая…       Слушая раз за разом и про удобный большой гамак между яркими соснами, и про сочную клубнику, и даже про тарзанку на маленьком пляже вдоль реки, уединённом и красивом, который Антон Андреевич «сладенькому Арсенечке» обязательно летом покажет, если тот вместо прозябания в городе или на своих этих бессмысленных курортах выберет очевидно лучший вариант — план отдыха имени Огуревича великолепен.       Арсений не отрицал. Сучливо щурился, вроде бы на всё соглашался, только пространство для маленького «но» оставлял и в жестах, и во взглядах, и в ответах. То самое «но», где предложение Антона самое лучшее и заманчивое, будь ему на годков сто пятьдесят меньше — не потянет ведь молодые аппетиты…       И всё же Арсений не отрицал. Хихикал каждый раз преувеличенно тонко и улыбчиво, не пресекая близкий контакт и не отрывая своего заинтересованного снизу вверх взгляда от чужой мимики, наблюдая это хитрое и довольное выражение лица: как кот смотрит на крынку сметаны, как смешнявая сова — на разошедшегося в своих играх мышонка, как взрослый и состоявшийся мужчина смотрит на юнца, который сам с превеликим удовольствием идёт ему в руки до конца не осознавая масштабы этих игр.       И всё-таки Арсений в полной мере не знал на что идёт, знал бы — пришёл пораньше.       — Вот так, да… — тяжёлый, щекочущий волоски на загривке, шёпот, заставляет плаксиво застонать во всё ту же ладонь, так мокро и безнадёжно тихо, глушимый со всем усердием и вниманием — наверняка на лице останутся следы крепкого хвата, но от этой мысли в моменте ещё более хорошо, правильно, до подгибающихся коленей и пульсирующего нутра.       Арсений чужой член в себе так правильно и тягуче зажимает, мешает толкаться в полную силу, сбивая с ритма и покрываясь мурашками от чужого мажущего, прихватывающего кожу укуса. А потом ещё одного и ещё, пока воздух не покидает лёгкие окончательно.       — Вот так… да-а-а… Маленький мой, хороший… я кончу внутрь, да? — дожидаясь слабого кивка с широкой и сытой усмешкой. — Заполню тебя до краёв… будешь до туалетов идти и попку поджимать, чтобы ничего не вытекло. Но всё равно вытечет, Арсенечка, вытечет и все вокруг будут знать, какой ты у меня развратный мальчик… Мой мальчик, м-м… поработай бёдрами, давай, повиляй восьмёрочкой, хороший мой, как умеешь, выжми меня досуха, давай, — большой и широкий язык мажет по шее так обжигающе хорошо, что у Арсения глаза под веки закатываются в экстазе, но вместо спасительной тьмы — цветные мушки.       Он даже не сразу осознаёт, когда абсолютно мокрый рот и подбородок начинает холодить, а подсыхающая слюна неприятно зудеть на коже — Антон Андреевич прихватывает его под живот уже двумя руками, пачкает скользкой слюной, сжимая и стискивая, толкаясь с пошлыми и влажными звуками шлепков, беспрестанно впиваясь жалящими поцелуями в шею и плечи, прихватывая зубами выпирающие позвонки.       Голова кружится.       — Давай, Арсенечка, крути попкой, — собственный член неприятно отогнут вниз из-за края столешницы, пачкает всё вокруг, Арсений последние крупицы осознанности теряет, вскрикивает так пронзительно и сладко от чужого напора, течёт, как последняя блядь, старательнее на месте ёрзая и топчась на носочках неприкаянно от пронзающих судорог, скручивающих жаром низ живота…       Антон Андреевич на него сверху ложится, вжимает в стол своим весом до капитулирующего поскуливания, с ума сводя окончательно; двигает бёдрами так ритмично и резко, выбивая остатки стонов, пока Арсений пытается угодить, взять себя в руки, — хотя зачем? Если он уже в руках, правда не своих, — ведь он послушный мальчик, покладистый, самый лучший на свете, он бёдрами подаётся на каждый пронзительно мокрый хлюп, демонстрирует все возможности своей гибкости и пластичности, выписывает эти чёртовы восьмёрки, умирая-умирая-умирая, потому что чужой живот окончательно прибивает к месту, не давая сдвинуться, дышать полной грудью, только задницей вилять, добавляя раскалённому члену стимуляции, чувствуя, что свой собственный сейчас взорвётся от напряжения и удовольствия, от того, как беспощадно и много чужая головка вбивается в простату, заставляя анус судорожно сокращаться, так плотно и сладко, чтобы после жадно приоткрывать свои припухшие и розовые края, выбивать из Антона Андреевича долгие вздохи и пьяный шёпот.       — Блять… как же мне нравится, как ты подо мной лежишь… Арсенечка, — очередной укус сильнее предыдущих, срывающий голос Арсению окончательно, вынуждающий забиться в тисках рук и тела раненой птицей, пачкая основу стола не просто смазкой — вязким и полупрозрачным, обильным и мутным. Спермой. — Так гнёшься… гибкий такой, мой мальчик… красивый… как же хорошо гнёшься… Твой прогиб в пояснице — идеальное место для моего живота… Для меня будто сделан, да? Для меня. Мой Арсенечка… хороший… полностью мой. Как же идеально на тебе лежать, а… ну какая спина, какие плечи… — чужой хриплый смешок утопает в шуме крови в ушах, пухлые губы лопатки мокрыми прикосновениями щекочут, зацеловывают и соединяют родинки бесцветными дорожками.       Арсения трясёт всего и колотит от, подступившего следом, второго оргазма, болезненного в своей неожиданности, стягивающего изнутри в крепкие канаты, заставляющего имя собственное на мгновение забыть: он мычит, уже не в силах стонать и кричать, мычит, вспоминая, что у него есть руки. Но даже те бесполезные, заводятся назад без какого-либо плана, цепляя чужие бока, царапая кожу, вжимая в себя сильнее, действительно чувствуя, как же хорошо чужой живот на нём устроился, с каким удобством разместился, какой Арсений полезный и как действительно идеален для Антона Андреевича, точно создан для него и только для него…       В глазах темнеет, Антон Андреевич ускоряется, дыша так сбито, поцелуи хаотичные рассыпая по затылку, пока не переходит на совсем бешеный и рваный темп, вколачиваясь и замедляясь, вытрахивая из Арсения душу и преодолевая сопротивление трепещущих и пульсирующих мышц, чтобы так же стремительно замереть глубоко внутри, носом потираясь о слипшиеся от пота завитки за ухом.       — М-м-м… Как же ахуенно, Боже… — где-то внутри, внизу живота, разливается горячее и вязкое, горячее настолько, что Арсения мурашит с ног до головы. Он столешницу новой порцией стекающей с уголка рта слюны пачкает, елозя щекой по ней же, и отпускает чужие бока, разжимает хватку, чтобы подняться руками выше, зарыться в торчащие во все стороны пряди волос, бездумно приглаживая и массируя кожу головы, испытывая ещё один оргазм — моральный — от чужого блаженного стона, от того, как в нём продолжает лениво двигаться член, дотрахивая, выжимая из яиц последние капли спермы, не успокаиваясь, пока действительно не спускает в Арсения всё. — Вообще с тебя вставать не хочу… всю жизнь бы в тебе так пробыл, — откровенность, сказанная таким бархатистым и собственническим тоном, скручивает очередной судорогой низ живота, слишком слабой, чтобы снова возбудиться, но достаточно сильной, чтобы заслезились глаза.       Арсений стонет в ответ, тихо совсем и вымученно, чувствуя, как уголки губ сами по себе тянутся вверх.       Всё-таки хорошо. До невозможности хорошо.       Внутри чужой член потихоньку обмякает и перестаёт давить своей твёрдостью и желанием на чувствительные, раздразнённые до предела, нежные стеночки, но Антон Андреевич выходить не спешит, как и отстраняться, снова принимаясь выцеловывать шею и соскальзывать любвеобильным языком на раковины ушей, играясь и забавляясь, щекоча, сползая слюняво даже на линии челюсти, заставляя беспомощно и обессилено захихикать в попытке спрятаться и отвернуться.       — Ну ты долго на мне так лежать будешь? Мне дышать нечем… — капризность голоса немного плошает из-за удовлетворённого и сытого придыхания, Арсений блаженный вздох не сдерживает, когда Антон Андреевич не просто сжимает его тело в своих руках, а обвивает руками поперёк туловища, стискивает со всей силы, вжимая сильнее в себя.       — Тебе же нравится, касатик, — короткие смешки обжигают испещрённую метками кожу. Арсений не сдерживается и фыркает смешливо в ответ, щекой в столешницу вжимаясь и пытливо косясь на чужие, бессовестные глаза, всегда светло-зелёные, а сейчас мутные от остаточного возбуждения и страсти.       — Господи, «касатик»? — брови вскидывая вопросительно и охотно рот приоткрывая, подставляясь под чужие глубокие поцелуи, краснея скулами от понимания, что член до сих пор в нём, абсолютно расслабленный и непривычный.       — «Яхонтовый мой»? — смех в унисон поднимает настроение только сильнее, Арсению бы попытаться лягнуть Антона Андреевича, но желания нет: так хорошо лежат, так хорошо целуются и всё же:       — А чего ты, ну… не выйдешь? Ты же уже кончил и, в принципе… обмяк… — слова даются с трудом, у Арсения шея печь начинает от тронувшей кожу краски…       После чужого заговорщического прищура вспыхивают и плечи.       — Я греюсь, — Арсений вообще ничего не понимает, но отчего-то вздрагивает от стянувшего мошонку приятного томления. — В тебе сейчас так хорошо и влажно… весь внутри в моей сперме. Заполнен… Мой. Я сейчас выйду и на контрасте члену будет холодно и плохо, а в тебе тепло, как в печке… приятно-о-о…       — Ты совал хуй в печку?       — Это достаточно забавно, конечно… Но не ёрничай, это образно, — мягкий чмок в щёку вынуждает расслабиться окончательно, разнеженно прикрыв глаза, концентрируясь на этом ощущении лежащего внутри него члена. Как же необычно…       — И сколько так греться будешь? — Арсений всё-таки короткий и ласковый смешок сдержать не может — выше его сил, бёдрами опять слабо поводя и пытаясь вдохнуть поглубже…       Не выходит.       Всё-таки Антон Андреевич совсем не пушинка, но больше притворно ныть и вынуждать его вставать совсем не хочется: Арсению нравится эта тяжесть, нравится лёгкое удушье, нравится чувствовать себя под ним таким слабым и маленьким, нравится, в конце концов, что в нём нахально продолжают греть свой член, устроившись, как ни в чём не бывало. Свой собственный начинает потихоньку заинтересованно крепнуть.       — М-м-м, сколько буду? — очередной поцелуй щекочет висок, снимает грязно и довольно капельки пота. — Ты можешь задать мне этот вопрос сто раз и…       — Я люблю тебя, — запрещённый приём, зато искренний и действенный. Арсений ресницами хлопает, прищурившись по-лисьи, и голову назад откидывает, потираясь вихрастым затылком о крепкое и широкое плечо.       — Мой Арсенечка… — умиление в голосе Антона Андреевича зарождает в груди что-то тёплое и пушистое. — А я тебя как сильно люблю. Я на дачу уже плеер притащил, чтобы ты танцевать мог со всеми удобствами…       — Ты же знаешь, что я могу включить музыку на телефоне? Эра технологий…       — Это не то! Телефон телефоном, а он там теперь специально для тебя стоит, ждёт… — поцелуи становятся горячее: долгие и вдумчивые. Арсения плавит и вздох звонкий срывается с губ совершенно невольно. Сквозь эти ласки пробиться почти невозможно, и всё же Арсений пытается собрать мысли в кучу, выдыхая томно и с неприкрытым подозрением:       — Так сколько греться будем, товарищ Огуревич?       — Я ко второму заходу готовлюсь, тих-тих, рыбка моя… Сейчас чуток полежим-постоим вот так, поясница моя регенерирует… Как же в тебе хорошо…       Похоже этот павильон сегодня приватизирован с концами…       И всё-таки он точно знал на что идёт, если не с подробностями, то во вселенских масштабах. Знает и сейчас. Будет знать завтра, через месяц и год…       Так или иначе, а Арсения всё устраивает. Даже слишком.       — Давай на дачу мой велик притащим? И тебе купим. Будем спортом заниматься — даже не думай спорить. И я ещё туда немного одежды своей перетащу… у меня столько атласных пижам, а я дома почти не ношу, а там буду: деревенский шик, романтика… Можно даже лета не ждать. Что думаешь?       У Антона Андреевича такой взгляд неверящий и потерянный, остекленевший будто на секунду, а в следующую — лицо акварельными мазками красных пятен смущения покрывается, брови от подвижной мимики куда-то вверх внешними уголками улетают, — распаляя на очередной смешок — чтобы стремительно спикировать вниз мгновением позже: он хмурится так неоднозначно теперь, губы свои пухлые поджав, и шелестит неверяще и настолько низко, что резкое желание снова кончить заставляет неконтролируемо поджать ягодицы:       — Блять, кажется я уже готов ко второму заходу… — внутри действительно крепнет и наливается член, так стремительно и энергично, что Арсений шокировано давится воздухом.       А потом расслабляется, выгибаясь сильнее и подставляясь под его ощутимые, но пока короткие толчки, будто на пробу.       — Всё, что захочешь, на дачу перевезём… хоть сто ходок туда-обратно сделаем… хоть тысячу… Господи, я тебя так люблю… я тебя обожаю, Арсенька… мой самый лучший мальчик на свете, так бы тебя и съе-Блять! Ебучая поясница… да что ж ты будешь делать… Сейчас, мой маленький! Бля-ять, как не вовремя… Сейчас, хороший мой!       У Арсения Па жизнь интересная и разнообразная: он определённо любит и любим, и этого более, чем достаточно.