Cycle

      Вай собрана из осколков чужих мыслей и целей, выбита из детской невинности более взрослыми поступками и склеена чужим «надо». Никогда – не своим. Глотала серый воздух Зауна, в котором едва можно разглядеть солнце в самый ясный день. А потом терялась среди таких же всегда несчастных, но способных найти радость, дабы продолжать жить.              Сейчас же Вай уходит от уродливого кулака, на ходу разрабатывает плечо и ударяет, пока не убили её. Разбивает вновь костяшки, закаляет огрубевшую кожу новыми ссадинами.              В один из боев она забылась – почти убила мужика в несколько раз больше самой Вай, и оттаскивали её силой. А сейчас держит планку, лишь разукрашивает чужие лица, пока те не зальются кровью и не расплывутся перед глазами в ужасе.              Забирает заработанное и возвращается в серые стены бетонной коробки — совсем не дома. В тюрьме её изолировали в одиночную камеру, потому что давящая ярость выбила человечность. Сейчас Вай изолировала себя сама, как научили в лучшие годы жизни. За 7 лет она едва ли могла сделать неправильный выбор, скорее только подправить физиономию кому-то. И поплатиться, сгорая в агонии от негуманных мер воспитания таких, как она.              Стены же этой коробки отживают последние месяцы перед тем, как взорвутся в чужих криках и разлетятся по Зауну, придавив его жителей. А пока кричит лишь арена за несколько поворотов отсюда и грохочет музыка где-то в подвале.              – Как обычно? – Вай кивает, выпуская из сжатых кулаков несколько монет, умытых кровью. Бармен усмехается.              Лицо Лориса рядом расплывается в кривых мазках алкоголя. Он всё буробит себе под нос что-то, приговаривает негромкие тосты или по-отцовски по плечу хлопает. Вай от этого извивается змеёй и по-дружески льёт ещё крепленого из заказной бутылки. Не надо таких отношений ни ей, ни ему.              А на утро вырвать из себя всё до единого и в приступе очередной конечно-не-паники утопить крик в ледяной воде раковины. Говорят, помогает, но Вай только голос срывает. Хочется выбить и уничтожить, пока костяшки не превратятся в месиво из плоти, потерять в себя чувства, пока не стало от них же тошнить.              А потом по кругу, пока рутина не превратится в цикл.              Не вписывается сюда только образ Кейтлин. Она в свете неона едва ли не сияет своей идеальностью. Строгие черты лица с лазурью в глазах, мягкая улыбка и звон голос в ушах, перебивающий оглушающую музыку. Иллюзия, ничего более, но в правдивости её Вай уверена настолько, что осознание разбивается с высотки и плашмя обрушивается прямо на худощавого паренька. Он и без того боялся огрести, а теперь и вовсе растеряет былой героизм.              Лорис снова здесь, закрывает широкой спиной избитое лицо парня, сжимает крупными руками плечи Вай, оберегая от провала. А она всё равно ошибается, потому что по пути в коробку кулаками ударяет уже в его грудь, отталкивая до того сильно, что Лорис уже не сопротивляется.              А ещё Лорис больше не возвращается. Остался призраком в разлитых воспоминаниях и оставил за собой ещё одно раздирающую дыру.              Вай уворачивается, следом бьёт сама. Промахивается, получает по скуле и тяжело распадается осколками, разваливается, как самая ненадежная конструкция, на детали. А потом снова и снова, пока не приходится собирать себя уже по кускам.              Вай кричит в ледяной воде, за мазутом прячет синяки и остатки человечности. А потом роняет себя на ринге – не совсем по своей воли – и просыпается в завтрашнем дне.              Тоже цикл.              Размытое лицо Кейтлин перед глазами, в ушах пищит её голос. Вай задыхается и просыпается с резким рывком на кровати, бьёт грушу, а ещё зеркало — в нём было отражение врага. Снова кричит и мажет синяки мазутом. И так по кругу.              В холодных стенах логова затыкает крик и сжимается до состояние микроскопического. Самобъятия не спасают, делают только хуже и крик вырывается жалким скулением и всхлипами. Даже без подушки, та тоже улетела в окно и попала в несчастного бродягу рядом. У цикличности новый круг Ада, и в нём Вай самый настоящий пленник.              У Вай тысяча причин простить других, и ни одной – себя.